ИСПЫТАТЕЛЬНЫЙ СТЕНД КОНТАКТЫ ПОДПИСКА
ТО-СЁ ВИДЕО+ ФОТОАРХИВ
КНИГОЧЕЙ АРХИВ ЖУРНАЛОВ
 
 
 

Главная » События » Космо-психо-логос Михаила Задорнова (последнее интервью с мыслителем)



Встречи с Михаилом Задорновым

Встреча первая

Встреча первая, во время которой известный писатель поведал о том, что Обама запретил балалайку, о том, как бандиты плакали над стихами Бродского, и о том, что самые порядочные на земле люди — крестьяне, причем белорусские, и даже о том…

— Михаил Николаевич, давайте начнем разговор с тезиса, практически запрещенного последние двадцать пять лет, с утверждения о том, что советская литература — это литература великая…
— Много великого было.

— Ваш отец — один ярких представителей советского периода нашей словесности, прекрасный прозаик, причем не просто писатель, который что-то сочинял, придумывал, — перед нами исследования в области этнографии, исторических пластов… Самобытен язык героев Николая Задорнова, показаны уникальные характеры первооткрывателей Дальнего Востока. До сих пор в журнал «Юность» приходят письма, где с благодарностью упоминается имя Вашего отца. Одно из таких писем мне хотелось бы Вам передать. В нем простой житель Сибири обращается к Вам в первую очередь как к сыну великого писателя.
— Когда ко мне за кулисы приходят и говорят: «Подпишите роман вашего отца», я сразу отмечаю: «О, это человек развитый пришел». Когда же спрашивают: «Как ваше отчество?» — вижу: недоразвит. У меня свои тесты. Для меня очень важен разговор об отце…
Начну издалека. Американцы (если я про американцев не скажу, вы зря у меня интервью брали) уничтожили больше миллиона индейцев. Отец всегда был возмущен этим. Ведь сегодня с Гойко Митичем фильмы в Америке запрещены: они показывают индейцев добрыми. Обама недавно подписал указ, продлевающий запрет на продажу балалаек. Я не могу объяснить, что это значит, я вообще не понимаю такого указа…

— А Обама слышал, как звучит балалайка?

— Не знаю. Но в Америке это древний запрет на распространение балалаек. Может, Обама думает, что балалайки — это продукты, поэтому их ввозить нельзя, — и получатся удачные санкции. Может, он думает, что балалайки — это часть нефти какая-то…
Мой отец хотел написать роман о том, как русские люди приходили в Сибирь и осваивали ее, а не завоевывали. В наше время освоить средства и присвоить — это одно и то же. В то время «освоить» означало, что наши землепроходцы мирно входили в новые земли, начинали дружить с местными племенами, рассказывали им о религии. Кто-то из язычников хотел превратиться в православного. Мой отец написал роман «Амур-батюшка», в котором нет героев войны, ветеранов соцтруда… Он много ездил по нанайским стойбищам (я был, кстати, там недавно, и тоже, как и в Риге, библиотеку организовал в нанайском стойбище Бельго на берегу Амура). И вот в таких путешествиях у моего отца созрел замысел романа, хотя писателем он еще не был: служил завлитом в театре. Он написал роман, в Москве принес в издательство. Ему ответили, что в произведении нет героев соцтруда, печатать нельзя. Но какой-то редактор, который работал в то время в «Советском писателе», догадался передать роман Фадееву. Фадеев же передал роман Сталину, а Сталин сказал, что, мол, совсем неважно, что нет героев соцтруда и надо дать автору Сталинскую премию. Роман напечатали, и он получил Сталинскую премию, в одном разделе с Юрием Трифоновым.

— Девяносто лет сейчас исполнилось бы Юрию Валентиновичу Трифонову.
— Да, но у Трифонова городской роман, у него все очень дозировано, равновесно, а у моего отца — природоведческий роман. Отец не был поклонником Сталина, потому что мой дедушка погиб в ГУЛАГе, но он все равно понимал хорошие стороны советской власти. И при этом никогда не был коммунистом. И мне завещал не вступать ни в какую партию, поэтому я и не вступаю никуда, даже в ЛДПР, куда меня однажды приглашали.
Потом Фадеев предложил моему отцу поехать в Ригу и возглавить Союз писателей Латвии. Отец был беспартийным, и ему пришлось отказаться. Но он дружил с латышскими писателями. В советское время писатели были и в Литве, и в Эстонии. Были и поэты, и за счет переводов русских поэтов они становились известны во всей стране и в мире. Песни Раймонда Паулса на стихи латышских поэтов — это переводы наших профессиональных поэтов, поэтому они так хорошо звучат на русском языке. Евтушенко был очень обижен, когда я его пригласил в Ригу, а его никто из латышских прозаиков и поэтов не встретил. Он говорит: «Я их переводил, они деньги благодаря мне имели, а тут ни один не пришел». Я говорю: «Жень, ты оккупант для них».

— Евтушенко поздравил «Юность» с юбилеем, подарил редакции три тома своей антологии. Мы к нему ездили в Переделкино. Очень радушно принимал нас. Привел в музей, показывал нам картины…
— Я открывал этот музей.

— …и фотографии. Фотографии у него замечательные! Как он снимает лица людей, особенно женские! И второй этаж в музее интересный — энциклопедия литературного мира второй половины XX века. Мы уже хотели уезжать, но Евтушенко пригласил нас пить вино.
— Женя очень любит красные вина, причем разбирается в них не хуже, чем в поэзии.

— Под чилийское спорили о литературных пристрастиях. Единственное, о ком нельзя было говорить, — это о Бродском. Натан Злотников, заведующий отделом поэзии журнала, когда-то показывал мне гранки несостоявшейся публикации Бродского, комментируя при этом, что Иосиф Александрович под предлогом изменения строки сам отказался от публикации: строку менять не разрешалось, можно было только полностью снять текст — такие технологии существовали. Текст и сняли.
Существовал замечательный отдел поэзии журнала «Юность» — поэтическая команда, поэтическая школа: Натан Злотников, Юрий Ряшенцев, Николай Новиков… Натан Маркович, когда я был у него дома, вдруг как какую-то ценность особую вынимает гранки: « Вот подборка Бродского, от которой он сам отказался». По-моему, этот отказ будущего классика от публикации в «Юности» случился в начале шестидесятых годов прошлого века. Тогда Маршак еще был жив, и Маршак, кажется, — один из тех, кто готовил эту подборку. Так что Бродского пытались сделать официальным поэтом. Как писала о себе и власти Ахматова, «кажется, меня пытаются усыновить…».
— Бродский тогда уже готовился к великой биографии.

— В том-то и дело. И я как раз хотел спросить Евтушенко о тайне той несостоявшейся публикации.

— Разница между Евтушенко и Бродским для меня в следующем: Евтушенко любит людей, Бродский терпеть не мог. Бродский — это хорошее стихоплетство, стиль литературы…

— А Евтушенко — поэтическая буквозапись.
— Евтушенко — великолепная буквозапись, даже не словозапись. Пусть у Евтушенко нет такой строчки, настолько изящной, как у Бродского, но он от сердца пишет. Например, у Есенина стихи не такие совершенные, как у Пастернака, но народ любит Есенина. И слезу вышибает Евтушенко, а не Бродский. У Бродского есть три стихотворения, которые он написал, когда в русскую бабу в ссылке влюбился. Она его немного подсоединила к некой сердечности земли нашей.
А как Бродский отзывался о Евтушенко?! Вообще, поэт так вести себя не должен. Почему он вдруг начал наезжать на Евтушенко? Из зависти. Больше не с чего. Никогда в жизни Евтушенко про Бродского гадости как про поэта не говорил, он даже поместил в свою «Антологию» его стихи. А тот все время пытался свести счеты с Евтушенко. От злости и зависти люди быстро затухают и уходят из жизни. Боюсь, что так и произошло с Бродским.
Конечно, Бродского роскошно читал Козаков, который вкладывал свой голос, и особенно после того, как выпивал!
Мы как-то с Козаковым сидели в ресторане в Юрмале после спектакля. А за соседним столиком гуляли бандиты наши русские. Бандиты много мне хорошего сделали, они честней чиновников во много раз, потому что они не законодательству подчиняются, а, так сказать, своему разумению. Бандиты ко мне подходят и говорят: «А вы к нам пересядете, может быть, с Козаковым?» И мы пересели, и Козаков не выдержал и через пятнадцать минут говорит: «Я вам Бродского почитаю». Это был самый лучший вечер Бродского в моей жизни. Вот когда бандиты плачут от стихов Бродского, и даже не потому, что уже все выпили…

— Сюрреализм полный.
— Именно такой сюр до трех утра — Козаков бандитам читает Бродского.

— Это прямо как у Есенина: «Я читаю стихи проституткам и с бандитами жарю спирт…»
— Правильно. Ни один Пастернак не будет этим заниматься.

— У Всеволода Рождественского есть воспоминание — об этом мало кто говорит сейчас, — когда Пастернак так хотел побить Есенина, что нанял двух бугаев. Они держали Есенина за руки, а Пастернак в это же время его молотил в живот.
— Есть такая легенда, я не знаю, правда ли это…

— Всеволод Рождественский описал так, будто он сам это наблюдал.
— Я не очень верю в это, но не потому, что не верю Всеволоду Рождественскому, а по другой причине. Потому что в то время, когда Есенин был популярен, о Пастернаке вообще никто не знал, кроме Эренбурга. И он тогда не был тем Пастернаком. Мандельштама только-только начали в тридцатых узнавать. Пастернак — это все раскрутка пятидесятых годов, когда он написал очень плохой роман «Доктор Живаго», который никто дочитать до конца не может, но все говорят: «Это гениально». Графоманство просто. Роман этот нравится Евтушенко искренне, потому что сам Пастернак передал ему почитать книгу через забор. Если бы мне лично Пастернак что-нибудь передал, мне бы тоже очень понравилось. Но раскрутил роман и ситуацию Эренбург, потому что в то время надо было антисоветчину внедрять. Роман получил Нобелевскую премию как антисоветский роман, а не как художественное произведение. Кстати, я думаю, что и Солженицын получил Нобелевскую премию не за художественную ценность, потому что его никто не читал на Западе. Они знают, что «Архипелаг ГУЛАГ» написан против советской власти, против Сталина, даже слово «ГУЛАГ» им почти неизвестно. У Солженицына первые главы романа замечательны, а дальше идет просто подбор документов.

— Непонятно, почему Шаламов отказался писать «Архипелаг ГУЛАГ» вместе с Солженицыным.
— Это вообще загадка, это вопрос замечательный. Солженицын как публицист, конечно, велик… Пастернак, Солженицын — это люди, которым на Западе искусственно завысили рейтинг. Но «Юность» многих гонимых пригревала в свое время. Первая публикация Жванецкого была, например, в «Юности».

— Так вот я о Бродском у Евтушенко хотел спросить. Но Евтушенко наотрез отказался от такого разговора: «Я не буду говорить, мне жена запрещает говорить о Бродском, потому что начинаю нервничать».
— Ну, Евтушенко обидно. Он ничего Бродскому плохого не делал, а тут такие наезды за границей начались.

— Бродский не любил Фриду Вигдорову, которая все записывала на суде над ним. Может быть, на Западе и не узнали бы вообще, что происходило, без Фриды Вигдоровой. Таковы они — поэты России!
— Поэты в России — это совесть! Так было всегда. Какая же совесть Бродский, о чем тут говорить?
Нельзя забывать, что совестью России были писатели, поэты — не политики, не бизнесмены, не экономисты с юристами… А то, что появляется на сегодняшних российских сайтах типа «Проза.ру», «Стихи.ру», нельзя считать ни прозой, ни поэзией, а их производителей — ни прозаиками, ни поэтами. Это графоманство с безграмотностью. В наше время хоть графоманы грамотно писали, запятые правильно ставили.

— Может быть, я вас удивлю, но сайт stihi.lv грамотно и четко подходит к литературному процессу.
— Это же латвийский сайт.

— Они проводят интересный поэтический конкурс на русском языке, в жюри приглашают хороших поэтов и представителей толстых журналов России.
— Они собирались при нашей библиотеке в Риге. Организатор у них — Женя Орлов, довольно грамотный парень, переводчик. Они берегут русский язык, потому что живут практически в резервации. Подчеркну: у интеллигентных русских людей в Латвии особое отношение к русскому языку.

— Про вашу рижскую библиотеку вообще говорят с придыханием. Как появилась идея открыть библиотеку именно в Риге?
— Накануне столетнего юбилея моего отца мне вдруг рассказывает одна женщина, что есть библиотека в Риге, которой можно присвоить имя моего папы…

— Это был 2009 год?
— В 2008-м начался разговор, я как раз думал, как отмечать. Гостей, фейерверки я терпеть не могу! Общие слова будут говорить. И вдруг такая идея подвернулась! И я пошел в эту библиотеку: там энтузиасты работали… Я думаю, это классное дело: приходят люди, смотрят, берут книги. Но хозяйка библиотеки все время пыталась урвать у кого-то двадцать евро, сорок, пятьдесят… Очень бедно живут. Ну, хорошее дело делает, но не мое это, я не хочу, чтобы с моим именем такое попрошайничество было связано. И тогда решил сам заняться подобным делом. Нашел двух бизнесменов: первый — хозяин помещения, второй возглавлял все русскоязычные газеты в Риге в то время, и вот мы объединились. У каждого было свое направление работы. Я уже завозил книжки через… этих… как их называть — не таможенники, а контрабандисты. Потому что чиновники выставили двадцать пять тысяч евро за провоз пятнадцати тысяч книг, подаренных издательством «АСТ» для библиотеки. А вот «ЭКСМО» не стало дарить… Потом люди стали приносить. В общем, на сегодняшний день там пятьдесят тысяч книг — для личной библиотеки это хороший результат.

— Но судя по тому, кто приезжал выступать в созданную вами библиотеку, — это уже знаковое место. А перспектива есть у вашего детища?
— Нет перспективы, потому что скоро уйдет последнее поколение, которое посещает библиотеки.

— Но вы же хотите перевести библиотеку в Белоруссию?
— В Белоруссии есть перспектива, там может подключиться молодежь, там крестьяне, а крестьяне — порядочные люди. Когда я вижу, как наши режиссеры — Кончаловский, Звягинцев, Лунгин — претендуют на роль учителей своими фильмами, хочется сказать: «Да какое вы право имеете вообще о нравственности говорить в своих произведениях? Белорусские крестьяне во много раз нравственнее вас — они не знают наркотиков, они слушают своих родителей…» Конечно, везде свои недостатки, но крестьяне — очень нравственные, самые порядочные на земле люди.

Встреча вторая

— Сохранился ли крестьянин в России?
— У старообрядцев. Если на Алтай поедете, допустим, в Оймонский район, то там вы найдете огромную старообрядческую деревню. Они слегка подавлены, но, тем не менее, это порядочное общество. Они не грешат так, как городские. Да, такие крестьяне есть и на Урале. Недавно я был под Омском, и там настоящие крестьяне живут. Это как раз то место, где когда-то «Конек-Горбунок» был написан. Там семь озер, в которых Конек должен купаться.

— Сейчас пытаются у Ершова, как говорится, отнять «Конька-Горбунка» и приписать Пушкину. Пушкин — создатель русской литературы. И когда появился «Конек-Горбунок», Пушкин написал, что, «слава богу, в этом жанре я могу больше не работать, теперь в нашей литературе появилась великая сказка».
— У народа не отнимешь имя Ершова. Главная задача этих филологов, которые вообще-то инородцы все, унизить все, что связано с великой русской литературой, русской историей. Они готовы унижать и Пушкина, и кого угодно.
Есть вещи и страшнее. В Латвии, например, поставлен спектакль, в котором чуть ли не обезьяна играет Пушкина. И огромная постель — главная декорация на сцене. Обезьяна с бананами на стол запрыгивает, совокупляется.
Есть один плюс в этом — их никто не слушает! Но они очерняют все. Вот Акунин, будучи грузином, написал «Историю России». А он не хочет мне заказать историю Грузии написать? Мало того, что Нестор-киевлянин писал первую историю Руси, так еще теперь грузины начали нашей историей заниматься. Акунина наняли ученые, у которых нет имени, и они свои все пакости по отношению к русской истории под его имя засунули. А он перестал существовать как писатель, как только написал эту историю.

— Но он же и писателем никогда не был!
— А историком тем более! Зачем он вообще пишет исторические романы? Пикуль по сравнению с ним Нестор! Про Пикуля мы когда-то думали, что он то тут привирает, то там… Но Пикуль всегда придерживается основного исторического сюжета.

— Еще недавно такие имена, как Акунин, Дима Быков, Улицкая, были очень популярны.
— Ну, Быков еще держится, потому что он телевизионный. Но это не мой кумир. Акунин вообще вроде уехал, Улицкая тоже… Да ради бога, пусть уезжают. Это люди, которые не могут описать хорошую погоду. Все равно гадость будет. Так про Леонида Андреева, по-моему, писал Толстой, что он не может описать хорошую погоду. Или нет, он говорил: «Он пугает, а мне не страшно».
Но хочу вернуться к Пушкину. Я ведь поставил в трех местах памятники Арине Родионовне. Почему именно ей? Когда я столкнулся с изучением русского языка, — я бы так сказал, не по-научному, древнерусского языка, — мне наш министр культуры предыдущий заявил, мол, нет такого языка, есть болгарский, а русского нет… Да, действительно, не признается, что был русский язык. Был церковно-славянский, но это изуродованный светской и церковной властью язык простого русского народа. Простой русский народ хранил корни праязыка человечества, потому что предки наши земледельцами были. Земледельцы — это не торгаши. Торгашам все время новые слова нужны: маркетинг, мерчандайзер и прочее.
Я примеры привожу как сатирик. Но если ты воюешь и если ты торгуешь, тебе все время нужны новые слова, потому что ты все время куда-нибудь лезешь, от природы отходишь. А наш язык природный, он на природе возник. Только в русском языке слово «тишина». И в слове этом — звук природы. Если сегодня была бы волна на реке, вы бы услышали «тум, тум» — это «плескаться». Это звуки природы, которые входят в праязык человечества. Нет корней, нет суффиксов, все просто. А потом это разрастется по всем индоевропейским языкам. Наш язык синтетический, это значит, что он возник на природе. А есть более поздние аналитические языки: и французский, и английский. Латынь переключила на аналитические языки Европу. Римляне решили понахватать из всех языков слов, нужных им для того, чтобы чмырить народы и заниматься рабовладельчеством. А русский язык сохранял себя благодаря тому, что наши предки на полях работали. Наш язык сохранял изначальные — даже не корни — гнезда, звуки, которые вышли из природы, которые человек и сегодня повторяет. Сначала это было повторение звуков природы, потом звуки стали склеиваться друг с другом, потом началась мутация…

— Так появился язык земледельцев?
— Сначала собирателей, охотников, рыболовов. Они же слышат звуки: пойдите на охоту, посидите в лесу три дня — и вы будете слышать, как шелестят деревья. И вы услышите звук «ш-ш». А в английском звука «ш» нет, и «ж» нет. А потому что им пофиг звуки природы. Но «ж» — это звук, звук «ж» — это жара, звук жука. И недаром эти слова начинаются с этих звуков именно в славянских языках. Русский язык впитал в себя все славянские языки и множество языков народов, близких к славянам, и поэтому он сохранился, и его хранил простой народ. До Пушкина Сумароков, Тредиаковский, Державин мечтали вернуть русский язык в литературу, но не смогли. И когда Пушкин в лицее при Державине начал читать стихи на русском языке, на том самом природном русском языке, на котором говорили крестьяне, — Державин подскочил, будучи человеком, страдающим от подагры. Он понял, что вот тот пацан, который вернет русский язык. Пушкин не создатель русской литературы. Благодаря тому, что он вернул Россию к истинному языку простых людей, возникла вся литература.

— То есть сегодняшний литературный язык — это язык Пушкина?
— Да! Это пушкинский литературный язык. Более того, мы говорим пушкинским языком. У нас, конечно, много добавилось слов, но все равно это пушкинский язык… «Дани преблага благотворившися» мы уже сказать не можем. И уже это отпало, это церковнославянский, он тяжелый. Я считаю, что церковнославянский язык сделал славян еще и большими лентяями, уничтожил и утяжелил их мышление.
Язык очень дрожит и входит в резонанс с туловищем. И от языка зависит мутация. Я одному гарвардскому ученому говорю: «Вы посмотрите, как мутировали слова, и вы увидите, как мутировали народы. Как из протославян образовались немцы, а из немцев — англы и саксы. Потому что языки менялись». И в «Вавилонской башне» это записано — профессия меняется, для другой профессии нужны другие слова. И на базе других слов образуется новый язык. Это называется pigeon language, голубиный язык, такое фуфло, из которого все и появляется. И латынь поначалу фуфловый язык — птичий язык, из которого потом, конечно же, многое возникло…
Знаете, например, как по латыни резать? Secure — «отсекать». А «серп» на славянском — это от слова «сечь». Это взято слово у нас. А если серп привязывается к палке — это секира. А секирой охраняли. И отсюда слово «секьюрити». Отсюда и французское surete — «безопасность», и английское sure — то есть уже в безопасности, и ты уверен. Я вам показал сейчас полет слова за четыре тысячи лет — как оно мутировало вот таким образом.
Мя, мя — это древнее наше «мне». Имя — это мя. И мать — это мя. Но это уже слово разрастается. Имущество, имущ, иметь — это уже вокруг тебя. Так выдавались имущественные грамоты в раннем Средневековье. А у немцев они назывались «иммунные грамоты», и отсюда «иммунитет». Итак, от «мя» до прилетевшего к нам «иммунитета» пара тысяч лет.
Вот Арина Родионовна вернула природные дрожи в русский язык. И благодаря этому наше мышление начало облегчаться, и великая литература возникла сразу после Пушкина. А филологи нынешние — они не знают этого.
Мне один ученый на раскопках крепости хазарского каганата рассказывал, что существуют норманофилы, а еще хазароманы, которые говорят: русских не было, были хазары, были викинги, были византийцы, были иранцы, а русских не было, и славян не было.
Мне же хочется пристального внимания к русскому языку, поэтому я в свои передачи стал вставлять некоторые зацепки для молодых, связанные с русским языком. Им нравится, когда я говорю, что слово «отрицательно» означает отход от Троицы. Но я не объясняю, в чем смысл. Потому что наша Троица другая. Наша Троица — «правь», «явь» и «навь». «Правь» — это Всевышний. Он также назывался Сварог, который сварганил Вселенную, мiр. Только в слове «мiр», написание через «i» украинское. Править, правда — отсюда. То, что по прави, — то есть правда. А есть «явь», явленный мир. Мы с вами сидим, разговариваем, что-то съели — это явь. Это мир явленный. А есть «навь» — неявленный мир. Ночь — это неявленный мир. В нави — в ночи, отсюда слово «навигация».
У нас сохранилось все, что было в том далеком языке. Люди говорили до какого-то времени, понимая друг друга. Причем, я думаю, еще когда немцы образовались, потому что все эти войны без переводчиков велись в средние века.
И если живешь и чувствуешь в себе и неявленный мир, и явленный (как Вещий Олег. Кто такой вещий? Весть Божью чувствует и знает), то тогда ты живешь в равновесии. И неважно, кто правит, Обама или Путин. Сейчас есть такие славянские поселения вокруг Москвы, которые живут правильно. Это самые счастливые люди. Мы ездили недавно к ним, переночевали, а утром идет женщина по полю, меня не видит и поет: «Как прекрасен этот мир». Вот где вы на Рублевке увидите бабу, поющую «как прекрасен этот мир»?
В поселениях, где живут по-правильному, правь чувствуют! Знают навь и явь и не чуждаются их. Вот великая философия наших предков, и моя задача доносить ее, пока я существую. Арина Родионовна знала эту философию.
Пушкин ни одного стихотворения не посвятил своей маме. Если бы его воспитывала мать, он стал бы Баратынским или Барковым. Кстати, Пушкин ценил Баркова за легкость стиха… У Баркова простонародный стиль, и Пушкину это очень нравилось.
Пушкин сделал мышление русского человека более легким. После церковнославянского. В «Капитанской дочке» нет зауми, там все просто. Вообще если в литературе умничают, я сразу говорю: «Значит, бездарно».

— Хотя заумь иногда интересна, у того же Хармса, к примеру, у тех же обэриутов.
— Это все равно ближе к эстраде и глубин не задевает. Многие умничают в литературе. Почему? Дара нет.

— А в чем Ваша философия дара?
— Расскажу про седьмого козленка. Вот семь козлят у козы. Она ведь что им говорит? «Капиталисты придут скоро со своим пиаром. Я тут отлучиться должна…» Коза вообще животное ведическое. Она ходила по камням, а камни назывались «казы» на древнем языке, отсюда слово «указ», указывают, как идти. «Казы» — это значит записи. «Камень» тоже с «ка» начинается. «Ка» — это очень древнее слово. И коза говорит детишкам, мол, не открывайте дверь сердца своего пиарщикам, которые придут, не делайте глупостей. Но волк такой Чубайс был — и еще с Гайдаром замешан, что пропиарил себя козлятам… Козлята открыли ему дверь, а он их съел, но седьмой козленок уцелел — успел спрятаться за печкой. Это не случайная сказка. И когда коза вернулась, козленок который выжил, рассказал ей, что произошло. Коза пошла к волку, а тот уже развел костер, сидит сытый — ну, типичный Ближний Восток наш сегодняшний. Она говорит: «Седьмой козленок есть, скажу где, если перепрыгнешь через костер дальше меня». Ну, это же мир потреблятства, как я говорю, — он прыгнул, но не перепрыгнул, упал. А она перемахнула легко, потому что не объедалась, не обжиралась, ведической была. Мораль сей сказки такова: один козленок должен остаться в живых, чтобы рассказать, какая беда произошла. Русский язык — это тот козленок, который бережет правду для того, чтобы природосообразное существование человечества на Земле не заглохло. Вот что такое русский язык, или чему я посвящаю то, что я делаю, — чтоб седьмого козленка не сожрали. Мы не имеем права терять надежду, иначе козленку некому будет рассказать правду.

— При сегодняшней системе образования скоро некому будет узнавать правду.
— А я про что говорю. Клеймить позором Министерство образования бессмысленно. Я сидел за одним столом с министром Ливановым и рассказывал ему про наш букварь. Он реально въехал в тему, говорит: «Давайте сделаем сайт про наш родной букварь у меня в министерстве образования». Пришли две его бабы — и все, он другим человеком стал. Как при Сердюкове были бабы, при каждом министре есть бабы.
Я думаю, что бороться с ними не надо. Они отомрут, но надо помочь им отпасть, подохнуть со своей коррупционной составляющей. Надо их подпитать именно на эту составляющую. Здесь нельзя действовать в лоб…
Ко мне ходит молодежь,— у меня гораздо моложе зал, чем у многих, — и если я не рассказываю на концерте какую-то историю, они за кулисы приходят: «Почему сегодня про русский язык не говорили?» Это очень интересный момент. Я думаю, надо развивать интересы молодых самим, и больше я ни с кем из чиновников не спорю. Я считаю, что надо издать букварь. Настоящий. Вот в царское время был букварь! Я на концертах рассказываю, что никакой Кирилл не создавал кириллицу…

— Он же шел с глаголицей…
— Там вообще другая история. Кириллица, глаголица и буквица — запутанная ситуация. И ученые разобраться в этом не могут, потому что они ученые в г… моченые. Семь раз переписывалась на моем веку история. Нормально? Какие они историки после этого? А история такая: Кирилл, который был святым Константином (его звали Константин, а имя Кирилл он принял перед смертью), был у патриарха Фотия в Византии приближенным человеком. Патриарх Византийский послал его через Крым в город Херсонес — это Севастополь сегодняшний. Так вот и стал святой Константин хазарам проповедовать христианство. Переманивать их из иудейской веры в христианскую. И Кирилл, когда был в Херсонесе, написал: «Я в Корсуне получил от одного славяноруса руськие (одно «с» и мягкий знак) письмена». Так до чего дошли ученые, говорят: «Там ошибка, он сирийские получил». Зачем Кириллу сирийский, он знал сирийский язык прекрасно… И что, он все слова писал грамотно, а одно перепутал? Вообще, ребята, вы в своем уме? Лишь бы ничего русского не было нигде. Его ученик, Черноризец Храбр, пишет: «Учитель не изобретал письменности для славян. У славян до учителя были письмена: чертаху, резаху и кадаху». Но не было книг. Книгой называлась Библия. Грамоты берестяные, видимо, были, но это все — дерево. Это же не камни, как в Риме. То есть, мы уже получили множество разбросанных доказательств, что письменность была, но в каком виде она была, мы не знаем…
Но были буквицы. Буква — от слова «бук». На буковой дощечке вырезался знак, поливался водой, и он проявлялся. Отсюда «буква» — бук, водой политый. И буквица — это сорок девять буквиц, как матрица — семь на семь. И как ни читай, по любой строчке будет «мудрость».
Но это нелинейное письмо, вот в чем дело, это образное письмо. «А» — это не звук «а», а «аз» — это начало. «Азы» отсюда. «Б» — это не звук «б», это «Бог», «в» — это «ведать», а «г» — это «глаголю», «д» — «добро». Аз Бога ведаю, глаголю, добро есть жизнь — и так читается вся азбука. И на последнем месте «я».
Надо воссоздавать этот букварь. Кирилл добавил греческие буквы, потом начали их выбрасывать, вместе с нашими родными. Луначарский добил окончательно, до маразма довел. А «з» заменил на «с». И теперь бессовестный — это «бес вселился в совесть» получилось. Было «без совести», а теперь бесовщина добавилась. С этой приставкой «бес» в русский язык вошла бесовщина.

— Очень хотели ввести латиницу, но опомнились.
— Это вообще было паскудство.

— Чуть ли не сталинским указом ее отменяли.
— Если бы не Иосиф Виссарионович, совсем были бы кранты нам. С Троцким. Ну вот, когда я это рассказываю, зрители замирают, им интересно — и это в юмористическом концерте.
Почему празднуете Новый год? Что за ахинея? Что за праздник? Римляне собрали налоги. Это вас касается хоть как-то? (При этом смех в зале.) Почему мы должны всю ночь жрать, пить — потому что римляне собрали… Причем, кто ночью празднует? Бес. Это бесовщина — всю ночь есть, пить и под утро расползаться. Бесы так и расползаются. А кто собирает бесов на праздник? В двенадцать, в полночь, главный бес говорит речь и собирает на праздник. (Смех в зале.)

— В двенадцать ночи надо к народу обращаться. Когда еще весь народ сразу может услышать? Вы же обращались к народу.
— Ну, это было, потому что Ельцин запил.

— Какой это был год?
— Девяносто второй.

— Что народ потом сказал?
— Ничего. Охренел, и… посчитал, что так и живем. По сатирику. Нет, Ширвиндт только сказал: «Если политики взяли на себя роль сатириков, сатирики должны взять роль политиков».

— Это и Ваша роль на земле?
— Я считаю, что моя задача — восстановить славянский календарь. У нас был календарь, от слова «коляда». Коляда — это бог, который дает солнце. «Коло» — на древнем языке солнце. Дающий солнце есть коляда. Колядки поют, когда нарождается солнце. Потом это превратилось в Рождество Христово. Сначала это день рождения Митры — рождение Митры было у митраистов, — а потом, поскольку римляне были митраистами, перенесли это все на Христа.
А у нас так и звали: «Солнышко, Христосушка». У нас так и говорили, потому что он рождается тогда, когда рождается новое солнце.
Но что христиане придумали? Они придумали бабу — Богоматерь. Чтобы еще и бабы ходили в церковь. Потому что у античных народов у всех пацаны были, а Афродиту они сделали проституткой, в то время как Афродита на Кипре — прародительница. Если вы будете арийское «п» менять на греческое «ф», вы получите Афродиту. Это та, которая за Род, за любовь к Роду своему, это очень приличная баба была.
На Кипре до сих пор сохранилось отношение к ней как к Богоматери у христиан. Потому что она как бы защищала любовь моряков к дому, к семье — и наоборот.
Кстати, это страшное преступление — назвать венерические болезни именем богини любви. Она утренняя, она вообще чистейшая!
В жизни же что делают торгаши и воины? Они перебрендивают слова, плюс на минус, минус на плюс меняют. И так человечество постепенно живет в сбившейся программе. И многие ученые работают по сбившейся программе. Эти ученые мне говорят. «Откуда ты взял, что “коло” солнце?» Я им нашел письменные доказательства. Был такой скифский царь Полуксай, назывался Солнце-царь. Это у Геродота есть. А они меня чмырили, что «коло» не могло быть солнцем. Но все круглое потом стало как солнце: коло, кол, колодец, коленная чашечка, около, околица… Колобок. Сокол круги нарезает. Кол круглый. Колом убивали, поэтому английское to kill, а кликать солнце — вызывать кол. И клик в интернете — это вызывать солнышко, если так, по-древнему. Отсюда английское to call — звать, отсюда color, clean, clearans — это все, что про свет солнечный имеем. И все от солнца идет, кельты поклонялись солнцу…
Вот все это очень интересно молодежи. Это не научный подход, это более чем научный подход.

— Все-таки у вас такой широкий охват в разных областях — от кинофильмов до эстрады. Как сил хватает? Откройте тайну Задорнова-человека.
— Режим дня у меня такой: встаю, до двух бреюсь. Потом в воротничок булькнет что-то — надо записать или вызвать помощницу и надиктовать. Или вообще ничего не делать. Или остаток дня переживать, по поводу того, что не булькнуло ничего.
Я человек без определенных занятий. Я себя никак не называю. Сатирик? Да ради бога, хотите, называйте сатириком.

— Так ведь ряды сатириков можно по-разному выстраивать… От сатириконовцев можно длить, можно сюда тех же обэриутов добавить, Зощенко…
— Я их любил всегда.

— Но куда же делась школа юмора? Про того же Аверченко, например, так мало упоминают…
— Я уже говорил, что козленка потерять нельзя.

— Но Вы не вписываетесь в сегодняшний ряд сатириков. Вы не сатирик, это что-то другое… у Вас же нет, к примеру, постоянного улыбания или смеяния, у вас грустный взгляд. И Зощенко был грустен… И Аверченко был грустен…
— А Тэффи еще грустнее.

— И Тэффи, конечно. Это совершено, как говорится, не скомороший взгляд: «А вот я вам тут сейчас…»
— Скоморох тоже при царе должен был уметь взгрустнуть. Разница знаете в чем? Большинство самоутверждается, а я самовыражаюсь. Но это очень трудно людям объяснить: что я самовыражаюсь, и еще мне деньги за это платят. Вообще, это счастье…
У меня самый крутой телефон — тысячу двести рублей стоил три года назад. Четыре дня держит энергию, в кармане не нажимаются сами кнопки, ЦРУ не знает, где я. Но для того, чтобы носить такие телефоны, надо быть очень крутым. Чтобы не самоутверждаться телефонами, коттеджами.

— Задорнов — это особая судьба…
— Ну, благодаря родителям. Они неформатные были. Они не мыслили форматно, они не подчинялись газете «Правде», так и я не подчиняюсь сегодня ни либералистам, ни кремлевцам…

— Как мама на вас повлияла? Насколько мне известно, у нее особые корни — дворянские, польские…
— Мама вела себя дома с достоинством.

— Как она вас воспитывала?
— Да никак она не воспитывала, вот это и было достоинством. Ну, советы давала. Положит книгу, например, «Юрий Милославский», я увижу, посмотрю картинку, прочитаю. Я думаю, что меня правильно воспитывали или наказывали…
Но ложной политкорректности не было: мол, не трогайте ребенка. Из-за чего сегодня в рестораны ходить невозможно? Дети бегают, шумят. Потому что дети богатых — это невыносимое что-то. Но я отвлекся…

— Так как же Вы себя все-таки определяете?
— Вот сейчас я снимаю фильм про Вещего Олега, и кто я? Режиссер? Нет. Хотя я там обозначен и режиссером, и автором… Мне об этом хочется говорить. Ученый-филолог? Нет. Историк? Нет.

— А Вы предназначение свое можете обозначить?
— Чтоб козленок не потерялся!

Встреча третья

Встреча третья, во время которой известный писатель поведал о том, что орда — это порядок, о том, что такое сокол правого сектора, и о том, как целуются ведьмы, и даже о том…

— А есть то, чего Вы не сделали? Что хотелось бы изменить из того, что сделали…
— Ой, так много… У меня есть задумка написать приключенческий роман на основе корней праязыка.
Когда слово произносится, появляется дрожь. Если мы возьмемся с вами за руки и будем говорить «бр-бр-бр» и пошлем это по отношению к какому-нибудь человеку, то он не выйдет из леса, потому что это будет оберег. «Бр» — это древний славянский бог, означающий опасность. Потому что когда начинается буря — «бр» — вот идет «бурум», это звук «бр» — это ощущение опасности, звук «бр». И если идет порчельник маленький по лесу, «бр» — тот останавливается. И медведь — опасность — назывался «бер», и отсюда берлога — лежащий бер. А берег оберегает от бури. Бр, бр, бр. Через латынь даже «берет» будет «оберегать». Бар — это место, в котором опасно — толпа собирается. И даже сюда опасность зашла, в латинское слово. Березовский, кстати, тоже «бр», но это от березы. (Смеется.) Существуют совпадения, просто потрясающие.
А есть «мр». Если все люди возьмутся за руки в России и в один момент скажут «Мр» и пошлют это Обаме, тому конец. Есть такие секреты, которыми владели волхвы, и, видимо, некоторые другие понимали…
Есть такие вещи, которые потеряны. Я думаю, что когда началась речь, членораздельная, информационная, люди потеряли телепатические свойства. Речь дана человеку, чтобы врать: человек начал говорить, чтобы скрывать свои мысли. Поэтому «врать» и «говорить» из одних согласных в русском языке как бы состоят. Потому что «говорить» и «врать» — это, вообще-то, от слов «вращать слова», от слова «вращать».

— И «врач» от него же.
— «Врач» отсюда же. Он врет. А «целитель» — «целительство». Он в целое возводит. Отсюда «целую» — это мужчина и женщина в целое соединяются. Какой язык, а? В английском «судьба» и «богатство» — fortune, то есть стал богат, судьба сложилась — одно слово. А у нас «богатый» от слова «Бог», а «судьба» — суд Бога. Когда я это детям говорю, они очарованы.
Гной надо гнать, он от гнева. Гнев рождает гной. «Гр» — гроза, грех и горе. Будешь грешить — будет горе, это все из одного. Гордость — достать горе. Ученые этого не признают, а народ признает.

— Ученым же важно, чтобы спор какой-нибудь был.
— Мне представитель Первого канала говорит: «Давайте фильм про Рюрика сделаем на Первом канале, документальный, но пару ученых пригласим, чтобы спор получился». Я отвечаю: «Я не буду на Первом канале фильм делать. Зачем мне спорить с кем-то? У меня есть свое мнение. У меня есть доказательства этого. И зачем я буду спорить? Вам скандал нужен, рейтинг, а мне нет».
У меня документальный фильм об образовании Руси имеет миллион семьсот пятьдесят тысяч просмотров в «Ютубе». Ни у одного документального фильма нет такого количества просмотров.

— А как Вы относитесь вообще к теории?
— Понял. Скалигер, Фоменко с Носовским…

— Про Фоменко как-то неинтересно. А вот как Вы относитесь к работам Льва Николаевича Гумилева? К нему как к личности?
— Я чем-то на него похож. Я считаю, что у него логика очень правильная. Он действительно гениальный человек и формулировал не научно, но правильно. Конечно, у каждого народа есть своя экологическая ниша, и его теории надо развивать и находить сегодня больше доказательств для их подтверждения.
Мы уже говорили о том, что у каждого народа есть свой язык, и язык определяет задачу народа. Если у англосаксов больше военных терминов, то у нас больше земледельческих, у нас больше слов о любви. А у них одно только change. У них преобладает предназначение, а мы забываем свое предназначение. Конечно, Гумилев прав во многом. Насчет татаро-монголов, думаю, он тоже прав, потому что такого нашествия не было, и было не иго… То, что я говорю, — это развитие гумилевских тезисов, хотя я сам по себе к таким выводам пришел через русский язык. Слово «орда», «орде» — это ряд, порядок — слово «ряд». Орда — это порядок. Орда этот порядок принесла, по-русски. Совершенно с ума сошедшие князья, которые, став христианами, стали копить богатства, молиться Богу, чтоб больше золота было, перегрызли друг другу горло, разделили Русь, разорвали. А орда порядок принесла. Орда вообще-то снова объединила Русь, и единственный, кто правильно с ордой отношения построил, — гений Александр Невский. Он понял, что они принесли порядок, сказал: «Все, будем дружить». Но когда пришли самые мерзопакостные (татаро-монголы святые по сравнению с Тевтонским орденом) и когда Крестовый поход учредили против славян, между прочим, Александр Невский с татарской конницей разгромил их навсегда. Татары стояли на стороне Русской земли. А те, кто татар не принял, ушли в Литву и образовали Литовское княжество. Литовцы вообще-то жили на хуторе и ничего не образовывали. Это русские князья образовали — Гедимин был русом по роду своему.
Мы были на острове Рюгене — это в Балтийском море, в Германии. Гитлер вернул ему название Рюген, у нас он назывался Руян: руны, русские, русы, они же рузи — «з», «с». «З» у германцев часто в «г» переходит, и они русов называли «руги». И на острове Руяне стояло капище свентовитов. Арина Родионовна рассказала о нем как об острове Буяне. И там до сих пор лебеди, петушки на церквах — так интересно, просто в пушкинскую сказку попадаешь. Там жили последние варяги, Рюрик родом из тех краев. Рюрик означает «рерик», «рерик» — это сокол на западном языке, сокол, пикирующий на гербе Правого сектора сегодня. Это герб Рюрика, через Ладогу пришедший, через Олега Вещего в Киев. Лидеры Правого сектора, правда, на Иран ссылаются.

— Они вряд ли в этом разбираются.
— Они не хотят в этом разбираться, поэтому придумали другую теорию, что это знак древних евреев. Я не знаю, кто им подсказал (может, Коломойский), там же есть и каббалисты, которые тоже свое дело делают. Так вот, Рюрик оттуда, из тех мест — с острова Руяна. И вот когда мы там были, немец один у меня спросил: «Почему вы снимаете фильм про древность? И почему мы воюем?» А я ему отвечаю: «А вы знаете, что мы, вообще, по роду одни и те же? Ведь немцы только по-русски немцы, во всех других языках либо лиман, либо герман, херман». А у нас от слова «немой», то есть онемевший к богам. И через Неман проходила граница. Онемевший к языку — если к богам, то и к языку, — ведь многие слова от имен богов. По-английски Friday — это жена Фрея, жена Одина. А Wednesday — это Один, он поэтому с W начинается. Настоящее имя его Водан, Ведун — он колдун. А Тор — бог войны… Это Thursday. И вот так заходят имена богов в язык. У нас никаких следов скандинавских богов не существует в языке. Это значит, что у нас никогда скандинавов не было. Если Ольг, говорят Ольг, Олег, он от слова Хельг. Хельг — это имя уменьшительное. Где вы слышали, чтобы великих царей, князей называли Петя Первый? А Ваня Грозный, а Вова Красное Солнышко? Ольг от слова «Вольга». Вольга Святославовича — это народ о нем былину написал. Отсюда и река Волга. У нас так много Ольг, потому что писалась через «в» — Вольга. И великая княгиня Вольга, а не Ольга.
И вот мы были на этом острове, снимали фильм. Там славянские деревни стоят. Мы живем с обрубленными корнями. С этого начинается мой телефильм. Слово «здоровье» от слова «будь с древо». А древо — это корни, ствол и листва. Если корни обрублены — листва вянет. Мы древо с обрубленными корнями. Мы не можем оживить наши корни, нам надо живой водой корни поливать сегодня. И это знает молодежь. И это в основу популярности любого литературного произведения может ложиться. Оживление корней исторических, языковых — они вместе, связаны.
Русские слова обозначают, как жить. «Месть» — меня ест. Все голливудские фильмы построены на мести. Начинаешь мстить, тебя съедают. Отсюда же и мясо. Мясо есть не надо. Это все предостережения. Слова-обереги. И это только в русском языке существует. Как отрицательное. Чревоугодие — угождать червяку. Это значит «жрать надо меньше». Посмотрите, какие слова, да? А «счастье» — соучастие. Соучаствуй в жизни другого, собери все по частям — и ты будешь счастлив. Быть счастливым очень легко, надо просто для других жить, а не для себя, поэтому «ничего себе» — в русском языке. И последняя буква алфавита «я». Себе — на последнем месте. Вот какие мудрости существовали у ведических славян. Моя задача — оживлять корни… Корневед… Я сегодня корневедом хочу быть. (Смеется.)

— Корневедом?
— Да! Я не сатирик, а корневед!

— Но есть еще одна очень важная тема — Ваша работа в «Юности». Что Вы делали в журнале в 84–85-м годах? Вы пришли в «Юность», окончив МАИ.
— МАИ мне снится. Последний раз я выступал в МАИ пять лет назад, четыре года назад я сделал спектакль на шестьдесят человек об истории Авиационного института. Но это уже современные технологии: лазерное шоу, самолеты летят над залом лазерные, разных марок. И в зале сидят те, кто знает, какой марки самолет полетел.

— А курс Ваш встречается? Где-нибудь видите однокурсников?
— Я не встречаюсь. Я такое количество селфи не могу сделать. (Смеется.) Я не хожу на вечера встреч. Для меня это фотосессия. У меня в МАИ был театр свой самодеятельный, и мы с ним встречаемся. Мы с ним такие близкие, что мы не фоткаемся. А вот в настольный теннис поиграть, попеть, зарядиться от батареек юности — можем. Для нас юность как Днепрогэс, который заряжает.
В те далекие времена я с театром ездил на БАМ — как агитбригада. Мы много по Северному морскому пути ездили. И очерки об этих путешествиях публиковались в «Юности». И когда я принес в «Юность» первый юмористический рассказ, завотделом юмора, Витя Славкин, прочитал, не улыбнулся, сказал: «Смешно». С грустью, присущей Славкину. А я продолжаю: «А второй?» — «Это еще смешнее, — отвечает Славкин, — но печатать нельзя. Тут нет ничего, ради чего печатать». А потом говорит: «У вас есть способности. Но чтоб вы поняли, о чем писать не надо, почитайте мою почту». Ему жутко не хотелось письма читать, и он меня посадил в отдел «Зеленый портфель», я бесплатно читал письма. Я прочитал мешки писем. Я до сих пор благодарен Славкину за то, что я сразу, с первых строчек, узнаю графомана… теперь. И потом он напечатал первый мой рассказ, второй, и вот к этому времени как раз развалился мой театр, самодеятельный театр. (Дело в том, что я уже начал выступать. Артисты читали мои рассказы, но в сокращенном виде, им нельзя было говорить, что это я писал. А я отморозком был всегда, как я говорю, сатирик. И меня приглашали за пять рублей, за шесть.) И меня тогда Пьянов, заместитель главного редактора «Юности», начал приглашать в поездки. И я ездил! Вознесенский, Евтушенко, Окуджава, Рождественский, Токарева, Винокуров… Я ездил с ними на выступления. Потом в «Юности» мне предложили: мол, Славкин уходит, может быть, ты займешься юмором? А Окуджава однажды видел, как выступал Петросян с моим рассказом, и говорит мне на корабле: «Почему вы такую дрянь пишете?» (Смеется.) Я отвечаю: «Булат Шалвович, я хочу написать много, как вы говорите, дряни и за это деньги получать. Двести рублей в месяц, чтобы мне через ВААП шло». А он замечает: «Молодой человек, никому еще не удавалось потом вернуться к правде». Но это не единственный мой разговор с Окуджавой. У меня второй разговор с ним во время передачи «Вокруг смеха» получился. Меня еще никто не знал, и меня запасным на скамейку запасных посадили в первом ряду. Справа — Окуджава, за Окуджавой проход. Окуджаве общаться не с кем. И тут объявляют: «Валерий Леонтьев!» (Леонтьева первый раз в жизни на телевидении снимали, хотя многие его уже знали). Был такой поэт, взращенный «Юностью», который написал строчки: «А я бегу, бегу, бегу, бегу…» Леонтьев пел песню на эти стихи. И вдруг из прохода, откуда-то сзади, появляется Леонтьев в красном трико. Советский Союз тогда еще был. Зал замер, о Моисееве и речи не могло быть в то время. Окуджава смотрит, а Леонтьев бежит, идет фонограмма «А я бегу, бегу…» Леонтьев поет: «А я бегу, бегу…» Он выбегает на сцену, и Окуджава поворачивается ко мне и спрашивает: «Это он всерьез?» Два раза мы только разговаривали с Окуджавой.
Так вот, мне предложили работать в «Юности», и я согласился и два или три года работал. Платили нормально, но меня все чаще стали приглашать на выступления. И однажды пришел Дементьев — уже он был главным — и говорит: «Давайте напечатаем Жванецкого». Жванецкий начал выступать официально. В передаче «Вокруг смеха» был его первый концерт, и я подготовил три рассказа Жванецкого для «Зеленого портфеля» «Юности», а Жванецкий говорит: «Ну, ты там, давай, Миша, напиши сам за меня вступительные слова». Я написал, а он обрадовался: «Как талантливо написано, такое ощущение, что я писал». И пока проходила редколлегия, выкинули его рассказы. Я Дементьеву говорю (я уже получал деньги за концерты, за три концерта столько, сколько здесь за весь месяц): «Ну что я здесь буду торчать?» Уже свободный путь наметился. Дементьев говорит: «Я попробую пробить Жванецкого через редколлегию». И протолкнул два рассказа. Я думаю, это вообще первая публикация Жванецкого была в массмедиа. Жванецкий, правда, забыл про это. Я пытался ему напомнить, но не удалось. А тут мне позвонили из КГБ и говорят: «С вами говорят из КГБ». Я даже встал (смеется) из уважения. «Вот у вас агитбригада была, нам надо… Нет, не бойтесь, не волнуйтесь. Приходите к нам, мы хотим, — как-то очень мягко сказали, — посоветоваться насчет организации самодеятельности». И я пришел в клуб КГБ, его возглавлял Борис Сергеевич. Бориса Сергеевича на работу брал Берия. Борис Сергеевич меня водил по этому дворцу и рассказывал, где, в каких комнатах Берия отдыхал, как выдавали валенки, чтоб не топали, когда он отдыхал. В общем, очень интересно прошла встреча. Напоследок он мне рассказал, что Берия дал ему поручение: «У Советской армии есть театр, а у нас нет, организовывай». И Борис Сергеевич создал тот театр, в котором потом Миров и Новицкий играли, Силантьев организовал оркестр. (Смеется.) Это ж мало кто знает. Они не кагэбэшники были, они были при клубе.

— А Любимов?
— И Юрий Любимов тоже… Борис Сергеевич мне сказал: «Мы не будем давать вам никаких допусков, никаких удостоверений, чтобы вас никогда ни в чем не обвинили». И я стал режиссером Театра на Лубянке. И три года я возглавлял этот театр, вместе с моим другом Сашей Четверкиным мы ставили спектакли — о начале войны, о разведчиках наших, в общем, это было тоже интересное время. Так я из «Юности» ушел в КГБ, а из КГБ на свободу. (Смеется.) Я первый человек, который из КГБ ушел на свободу.

— И много Вы успеваете сделать на свободе?
— Много! А много я успеваю, потому что я не тусуюсь, не трачу время на пустые разговоры.

— Тусоваться — это как?
— Ну, по вечерам ходить туда, где собирается как бы элита, в компаниях болтовней заниматься.

— Такое общение — как наркотик. Есть люди, которые с ума сходят, если пропустят тусовку.
— Они нервные, а от того, что пропустили тусовку, становятся еще более нервными. Они если не поговорят — то вроде ничего не сделают. Творчества у них нет…
Я не содержу коттеджей, у нас в семье нет ювелирки, нет дорогих машин. Мне не нужно.

— Вы какой-то не такой. Не их веры.
— Не их. Когда встречается тусовочная братия, я это называю — собрался весь цвет тьмы.

— У Вас энергия добрая, рядом с такой энергией хочется жить, открытия делать… Возможно, такая же энергия была у Ломоносова.
— Это хорошее сравнение. Возможно, и поэтому я очень не люблю наш ученый народ. Инородцы какие-то. Интернационал. Вы знаете, как называли интернационал наши белогвардейцы? Хазарами называли… И белогвардейцы пели гимн: «Как ныне сбирается Вещий Олег отмстить неразумным хазарам». У меня пьеса идет в Ростове, называется «Святослав», так он уничтожил хазар так, что не осталось даже такой национальности.
Очень много теорий, что евреи — это хазары. Об этом многие сегодня говорят, хотя не имеют никаких доказательств. Говорят, что остатки хазар смешались с бывшими ариями на Волге и стали татарами, или смешались с волжскими булгарами. А волжские булгары сквозанули на сегодняшнюю Турцию, а потом перешли в Болгарию. Болгария изначально не славянская, а булгарская. Она тюркского происхождения. Может быть, хазары тогда добавили тюркской крови будущим нашим татарам. Татары изначально арии, арийцы, как и русские, — они одной крови. Но когда наши предки приняли христианство, татары пришли привести их в порядок, потому что татары оставались язычниками. Но как только татары приняли мусульманство, они сразу проиграли все битвы. Вот такие интересные параллели есть. Это гумилевский подход к истории.

— Но после Театра на Лубянке Вы занимались не только отгадками исторических загадок?
— Я восемь лет приносил рассказы в «Литгазету», Славкин в «Юности» уже давно напечатал, а в «Литгазете» не печатали. А был там главным Веселовский, рыжий такой. Такой породистый-породистый. У него заместителем был Резников. И вот я принесу им рассказ (Веселовский не читал, он был высоко, а Резников читал), Резников прочитает и говорит: «Г-но написал». Я в ответ: «А если переделать?» Он говорит: «Старичок, все равно г-но будет». (Смеется.) Так восемь лет я выслушивал эту рецензию. Сегодня же Резников мне говорит: «Ну, как я из тебя писателя создал?» (Смеется). Гениально.

— Вот как все повернул. А тогда чем все закончилось?
— Потом Арканов мне посоветовал подарить Резникову блок «Мальборо», я купил сертификат для спецмагазина, там купил блок «Мальборо» и подарил, и Резников сказал: «Хороший рассказ. Не г-но».
А в то время в редакции «Молодой гвардии» женщина прочитала принесенный мной рассказ и говорит: «Мы напечатать не можем, но у вас явно есть способности». Я загорелся: «А чего делать, переделывать?» Говорит: «Не надо, вас будут знать когда-нибудь, и тогда эти рассказы будут любить». Гениально. Сейчас по этим рассказам у Безрукова в театре идет спектакль.
А вот «Юность» мне просто судьбу подарила! У моего отца был друг таежник, его любили все таежники. Но они непростой народ. И он моему отцу как-то говорит: «Пускай Миша напишет о старообрядцах очерк». Отец наказал мне, я пошел к Дементьеву. У меня повесть и начинается с рассказа о том, как я пошел к Дементьеву. И говорю: «Пошлите меня на Амгунь». Старообрядцы там жили. Дементьев говорит: «Куда тебя послать?» Я говорю: «Ну, река такая — Амгунь». Мы пошли к Полевому, Полевой пошел к Демичеву, министру культуры, и получил разрешение для журналиста «Юности» поехать, сделать очерк о старообрядцах в селе Танлинка на реке Амгунь.
Я приехал к старообрядцам, местные мне сказали: «Ты сумасшедший, к ним нельзя ходить, они убьют, застрелят. Это нелюди». Один только мне сказал: «А, ты к добродельцам пришел». Я как журналист записал слово «доброделец». «Иди, не сворачивая, через тайгу». И я шел весь день, пришел к ним, был у них три дня. И мне Куприян Кондратьевич Басаргин рассказал, что я журналист. Откуда он узнал? Я так удивился, что он начал дальше говорить.
Когда я возвращался назад тайгой, по дороге меня нагнал грузовик, груженный лесом, за рулем сидела баба. Останавливается и говорит: «Журналист, тебя подвезти?» — «Откуда ты знаешь, кто я?» — «А я ведьма». Я сел, говорю: «Ведьма». Ха-ха, хи-хи. Разговорились. Вечером мы с ней встретились в поселке Березове в пивной «Пни» (на пнях пивная была). Разговорились. Когда уже напились пива, чудовищного «Жигулевского» пива с комарами, она мне говорит: «Что хочешь написать?» Я отвечаю: «Очерк о старообрядцах в журнал “Юность”». И она продолжает: «Не пиши, не надо, ты молод, чтоб об этом думать даже. Я ж ведьма. Хотя работаю бригадиром лесорубов». — «А как это бригадир лесорубов?» Она объясняет: «Мой дед-колдун меня туда определил». «И зачем?» — спрашиваю. «Там лес такой за Комсомольском-на-Амуре! Понимаешь, чтобы кедр не вырубали, я подсовываю сосну, похожую на кедр. Нельзя кедр вырубать. Если кедр вырубят, тайга вся уйдет». А тайга, наша и канадская, — это легкие Земли. Это я впервые такую хрень тогда услышал, а я ведь был советским человеком, комсомольцем. Но тогда меня это торкнуло. Я дальше спрашиваю: «Почему же про слова не написать, про русский язык?» — «Во-первых, — говорит ведьма, — очерк твой не напечатают». Точно, ни Демичев, никто не напечатал. «А во-вторых, тебя будет знать вся страна, только я, — говорит, — не понимаю почему. Я вижу, что тебя будут все знать. Если ты сейчас в такие глубокие темы уйдешь, тебе снесет башку. Не готов ты». Как я не готов! «А хочешь я тебе память закрою». — «Как?» — «А вот я тебя поцелую, и забудешь». Я двадцать пять лет не помнил разговора с Куприяном Кондратьевичем.
Через двадцать пять лет сижу с банкирами на берегу реки в ресторане, они все время говорят о бабках. Так осточертело, раньше хоть о бабах говорили, сейчас только о бабках, и я им говорю: «Закат, поглядите». Они говорят: «Доллар падает». Я думаю: «Богатые не чувствуют природы, природу создал Бог». Кто-то мне это говорил. Я и вспомнил этот разговор, и у меня начала тема развиваться, то есть ожило это все. Я стал говорить со сцены…

— И Вы уже были готовы к тому, чтобы проникнуть в эту тему?
— Конечно. А потом в таежной глуши опять встретил я ту ведьму. Она мне и говорит, когда мы с ней вышли на озеро: «Ну, как мы тебе память открыли? Вот, — говорит, — теперь твое дело. Тебе не просто так популярность давалась».
Вот такая мистика была в моей жизни совершеннейшая. Но за этим стоит некая мудрость и народная сила. У меня есть об этом повесть «Поцелуй ведьмы». А все началось с того, как «Юность» послала меня к старообрядцам.

Беседу вел Валерий Дударев

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники