Эх, и на что мы потрачены.
Тихо гниет утиль.
Видишь в разводах ржавчины
ложку прощальной кутьи 
в пальцах друга сердешного.
Воздух полон трухой.
Стол, накрывавшийся к вечеру,
пройден к утру сохой.
Сохнет межа под лампою,
в чашке пророщен чай.
Кровь прогоняется клапаном 
под бормотанье врача 
по кольцевым артериям,
что ни кювет — то жуть.
На вот — стучи по дереву,
чтобы туда не нырнуть…

Выводы геодезии 
о заповедной земле 
вечно грешат претензией,
но не к самим себе.
В саван одели дворника,
а ведь хотел в пальто:
я за бутылкой, мол, орликом,
да насмерть сбило авто.
Ты ж промышляешь строчками —
ищешь потоньше смысл,
можно подумать, скорчившись,
станешь, как чешский сервиз.
Липнет к стеклу снежинка, но 
ей отведен лишь миг.
Смотришь в тетрадь с ошибками —
тоже мне ученик…

* * *

И падал снег, и западала клавиша,
чернели гроздья, но не в нашем сне,
где зябкая рука искала варежку,
как век назад разбитое пенсне.
Куда ни заводила эта песенка 
под заурядный аккомпанемент,
а нам казалось, что выходит весело 
и ничего азартней в мире нет.

Кричали птицы голосами мертвых,
которым отменили кислород,
как средство словооборота,
хотя возьмешь ли слово в оборот.
Здесь проводами небо зарешечено —
смотри-смотри: с овчинку вновь оно.
Опять себя накручивают счетчики,
а нам платить за это вот кино.

И шла война по головам прохожих,
внезапно поскользнувшихся на льду, 
и колкий ветер когтем вел по коже,
допытываясь: how do you do?
А песенка-то — дрянь, сказать по правде,
но лучше не сумели сочинить.
Стареют стены школы за оградой,
где за иглой не поспевает нить…

* * *

Косарь — коса — кошу —
заданный алгоритм. 
Птицы летят на шум,
происходящий внутри,
в каждом клюве — перо
и в каждом глазу — свеча.
Мысленный Эдгар По
в пепельной маске врача 
перелистнет закат,
став золотым жуком,
как и все те, что висят,
стянутые шнурком,
над упокой-травой
в заданный день и час.
Шапка горит, и вор,
чувствуя, как горяча 
сорная голова —
входит по горло в пруд,
но погасить едва ль
сможет он пламя тут…

Ветер с границ сильней,
чем предсказал прогноз.
Ложкою в киселе
вязнет немой вопрос 
про адреса воды,
где от теорий — сушь.
Ложкой мешать одним,
а вот хлебать кому ж?

* * *

А жил бы рядом с морем —
пропах бы той треской,
что монотонно с мола
ловил бы день-деньской
в провинции, где скоро
забудут в шуме волн
не то чтобы канцоны,
но даже сам канон,
поскольку все развязней
в таверне черный ром 
и проводок до часа 
припаян серебром…

Сел в поезд бы, уехал,
сошел бы бог весть где,
все стало бы не к спеху,
размешанным в воде.
Мечтал бы на террасе 
под метроном цикад 
о чем-нибудь прекрасном 
но взятом наугад,
да это — только книжки,
прочтенные тогда,
когда зимы излишки 
всем стоили труда.

Бормочешь чьи-то строчки,
сулящие муссон,
а сам — как рваный почерк — 
упрям, но невесом.
В империи родился —
в империи умрешь.
Бегут по кругу числа,
мерцает Малый Ковш.
В провинции без моря —
все та же глухомань,
есть и треска, и мойва,
хоть чаще — требуха…

  •  
  •  
  •  
  •  
  •