Рассказ
Блин! Все тупят, ноги затекают, вытягиваю их в проход, стюардесса спотыкается и хочет, чтобы я пересел к окну, но мама просит не трогать «ребенка», «он боится высоты». Ничего я не боюсь! Просто я ненавижу Африку! «Ненавижу» — это не от глагола «видеть», я ее еще и не видел… Разве нельзя было оставить меня у бабушки?! Лаки же оставили! Или взять Лаки с нами… Но папа уперся: полковник ФСБ может взять в служебную командировку только членов семьи… А Лаки член! Он моя собака. И за год он стопудово решит, что я бросил его… Если самолет сейчас рухнет, а он не может не рухнуть, гудя десять часов кряду… Кстати, «кряду» — раздельно или слитно? Мама говорит, если наречие, то — слитно, если существительное с предлогом… В общем, если самолет сейчас того, то я никогда не увижу Лаки и мне так никогда и не исполнится тринадцать…
Засада! Африка — это посольство, в котором служит папа, наша вилла за высоким забором и школа при посольстве. Выходить за заборы посольства и виллы нельзя!
Даже в магазин, в котором пакет чипсов стоит 300 кванзов, а это как сто пакетов чипсов у нас, папа и дядя Сережа — посольский переводчик — берут пистолеты. Африку и африканцев я вижу только из-за бронированного стекла машины, везущей меня в школу и обратно. Ну, если не считать нашего садовника — здоровенного африканца и его дочь — черную-пречерную девчонку. Она с обезьяньей ловкостью забирается на манговые деревья и прикольно поет свои африканские песни.
Африканцы какие-то странные. На машинах ездят без всяких правил, поэтому мы часто стоим в пробках. Африканка с огромным животом тащит на голове кресло, рядом прыгает на костылях безногий негр и еще один, тоже негр, но с ногами. Дядя Сережа говорит, что это страна безногих мужчин и беременных женщин, это потому, что недавно у них была война. Негры помогают женщине снять кресло, разваливаются на нем, женщина стоит рядом, гладит живот. К ним подбегает собака, грязная шерсть на худых боках, безногий хватает костыль, бьет собаку. Я хочу открыть окно, но папа запрещает. Собак тут не любят, относятся к ним как к женщинам, только еще хуже. Вот садовник то и дело цыкает на свою дочь, особенно когда та громко поет, тогда она стихает, а потом — опять… По-моему, зря он на нее цыкает, пусть поет, мне не жалко! Хотя мама говорит, что это отвлекает меня от уроков, и закрывает окно.
В моем классе всего четыре чела: я, Макс, Джим и Джеральдина. Макс из Киева, а Джим и Джеральдина — полурусские. Полурусские — потому что русские у них только матери, а отцы — местные, и они здесь не в командировке, а всегда. По-русски они говорят сносно, а вот пишут… Я таких ошибок не делал даже в первом классе… Мама сегодня долго объясняла Джеральдине, что «зонтика», это тот же «зонтик», но в родительном падеже. Джеральдина тупила и не врубилась, пришлось звать химичку, та знает португальский, чтобы та объяснила Джеральдине, что значит падеж, у португальцев ведь их нет. Но химичка объяснила маме, что Джеральдина морочит маме голову, хочет, чтобы ее за неуспеваемость выгнали в местную школу, там у нее какой-то парень и сексом можно заниматься с двенадцати лет! Вот дура-то!
Мама — наш учитель русского и литры, приходится каждый день делать домашку… Хотя чем мне еще заняться? Дружбанить не с кем, после школы все разъезжаются по своим виллам. Макс, он из моего класса, живет через забор… На родительском собрании отец Макса вызвался поставить новый кондиционер в классе, мама обрадовалась, наконец-то не будем задыхаться от жары, тут днем под 40 градусов! Но, папа тупо запретил и кондиционер, и Макса в нашем доме: отец Макса — американский шпион!
Джим — хороший пацан, рубит в компах, обещал мне наладить интернет, но как?! Его забирает из школы отец, он черный. С матерью Джима они в разводе, отец запрещает Джиму общаться с ней. Но моя мама пускает мать Джима в класс, жалеет ее, та не может уехать в Россию без Джима, но по здешним законам дети остаются с отцом. Мать Джима целует Джима как маленького, что-то шепчет ему. Она белая-белая, а он черный, как шоколад. Прикольно! Интересно, если бы я был, как Джим, черным, мои папа и мама любили бы меня? Мама бы точно любила, она очень добрая, моя мама.
Садовник рубит мачете, это такой длинный нож, ветви пальм, увешанные гроздьями бананов. Девчонка сидит на манговом дереве с корзиной, складывает туда манго. И поет! Садовник цыкает на нее, она вздрагивает… Корзина с манго летит вниз. Девчонка прыгает с дерева, садовник с мачете наступает на нее и что-то рычит. Я выбегаю из дома и загораживаю девчонку, садовник возвращается к пальмам. Вместе с девчонкой мы собираем рассыпанные манго в корзину, она даже не смотрит на меня.
В школе я прошу Джима научить меня португальскому, ну хотя бы самую малость — как зовут? как дела? Хочу поговорить с одним человеком. Макс, а он всегда тут как тут, говорит, что знает, о ком речь, он видел через забор, как она сидела на манговом дереве… По-моему, я краснею, как помидор, а Макс говорит, что я могу с ней делать все что хочу! Белый всегда хозяин для черных! Вот придурок! Одним словом, сын американского шпиона!
Я поджидаю садовника и его дочь у ворот. И сразу спрашиваю ее, заглядывая в листок, написанный Джимом, как ее зовут. Она молчит и смотрит на отца. Я оборачиваюсь к нему и машу рукой, мол, идите, работайте! Он хмурится, но уходит. Может, Макс прав? И белый, действительно, хозяин черного?
Ее зовут Лоли, и ей четырнадцать. Меня она называет Ником, это потому что я — Николай, хотя мама зовет меня Кокой.
Мы играем с Лоли в футбол, она бьет по мячу лучше многих мальчишек! И когда она забивает мне мяч, она свистит так, как даже я не умею. Потом я веду ее в дом и показываю на моем компе Лаки. Вот мы с Лаки валяемся в снегу, вот Лаки валяется со мной на диване. Лоли хохочет и говорит быстро-быстро… И я понимаю, что ей очень нравится мой Лаки! И хотя я знаю по-португальски только то, что написал Джим, мы отлично понимаем друг друга. Я вот сразу понял, что у нее пять братьев и две сестры, и что она старшая, и что ее отец счастливый: нашел работу, ему будут платить целых 1,5 тысячи кванзов! Смешная! Они же смогут купить на эти деньги только пять пачек чипсов! Лоли срывается на окрик со двора, бежит к отцу, он трескает ее в плечо и сердито машет руками, ругает за то, что она вошла в дом.
Вчера отец Джима застукал мать Джима в классе, наехал на маму, хорошо, я тут, сказал этому ублюдку все, что о нем думаю. Маме досталось от директора школы, а мне от папы — едва не устроил международный конфликт: отец Джима — генерал местной армии. Папа сказал, что теперь надо думать, как загладить эту историю, и вспомнил про мой день рождения, скоро мне исполнится тринадцать.
Мы едем на океан, машина пылит по песчаной дороге, вдоль нее — хибары, черные мальчишки что-то кричат нам вслед, полуголые африканки склонились над грядками, папа останавливает машину, фотографирует их. Маме это не нравится, она говорит, чтобы я отвернулся. Я отворачиваюсь, вижу у одной из хибар Лоли, она несет на голове какую-то торбу, на ней одна юбка, я вижу ее груди. Лоли поворачивает голову, смотрит на нашу машину, я зажмуриваюсь и пригибаюсь.
Потом мы едем вдоль поля, заросшего травой, за ним — океан. На краю поля красная табличка «DANGER! MINES!», папа говорит, что по этому полю ходить нельзя, там могут быть необезвреженные мины.
Океан как море, больше, конечно, но когда стоишь на берегу, он кажется морем. Купаться нельзя — вода холодная, всего 20 градусов. Я спрашиваю у папы, где север, и смотрю на север, там мой Лаки. И еще я стараюсь не думать о Лоли, о ее маленьких черных грудях.
Сегодня мне исполнилось тринадцать. Отец Лоли расставляет столы под манговыми деревьями. Лоли никак не въезжает, что такое день рождения. Странно, у нее что, никогда не было дня рождения? Приезжают папа и дядя Сережа. Дядя Сережа говорит Лоли про день рождения. Лоли смотрит на меня как на инопланетянина. У нее нет дня рождения! Прикиньте?! Я говорю Лоли, что сегодня она узнает, что такое день рождения и торт с тринадцатью свечками, его сейчас печет мама. Я зову Лоли в дом, но она ни в какую. Тогда я выношу подарки: новый мобильник и ролики. Лоли боится дотронуться до мобильника, словно это атомная бомба! И когда все-таки ее тоненький пальчик, никогда не думал, что у девчонок бывают такие пальчики, дотрагивается до сенсорного экрана и раздается гимн России, она сначала обалдевает, а потом — смеется… Никогда не слышал, чтобы девчонка так смеялась… Мы по очереди нажимаем на экран мобильного и смеемся, как бешеные, под гимн России, как будто это не гимн, а самый уморительный фильм на свете.
Моя мама говорит, что пора к столу, гости приехали. Я беру Лоли за руку и тащу ее к столу. Отец Лоли кричит ей что-то грубое, она тут же вырывает свою руку из моей. Дядя Сережа объясняет мне, что нельзя брать африканскую девушку за руку, это для них знак большого доверия, это как бы у нас она меня поцеловала.
Папа выпроваживает Лоли и ее отца за ворота, отцу Джима, генералу, в лом сидеть за одним столом с садовником. Ненавижу отца Джима и свой день рождения!
Ночь. Но я не сплю, я тупо смотрю в потолок. Через распахнутое окно я слышу свист. Я сразу узнаю его. Я выбегаю из дома и в кромешной тьме бегу к воротам, я открываю их. Лоли, в темноте я вижу только белки ее глаз, сует мне в руки что-то живое и горячее. И я понимаю, что это щенок и он подарок на день рождения.
Щенок оказывается смешным и лохматым. Я мою его в саду из шланга и рассказываю папе и маме, что утром обнаружил его у крыльца. Папа тут же принимается искать дырку в заборе, а мы с мамой решаем назвать его Чипом. Чип не похож на Лаки, но он тоже собака!
Лоли собирает с мангового дерева плоды и не спускается ко мне, ее отец покрикивает на нее, я вижу, что она плачет. И когда он уходит чистить газонокосилку, а Лоли спускается с корзиной, полной манго, с дерева, я бегу к Лоли и сую ей в руку свой новый мобильник, она не хочет брать, но я настаиваю. Я не хочу, чтобы Лоли плакала, я хочу, чтобы она смеялась.
Вечером мы с папой и мамой едем на прием в посольство, отмечать День национального единства. После торжественной части — фуршет. Папу подзывает посол, выговаривает папе, что у него пропали трусы, которые сушились на веревке в саду. И о какой безопасности можно говорить? Можно подумать, что у него одни трусы. Наш посол вообще странный. Каждые три месяца он заставляет посольского доктора ловить рыжую кошку, которую обожает жена посла, и делать ей уколы, чтобы та не рожала котят. Папа говорит, что на деньги, потраченные на уколы, можно было бы обеспечить новыми кондиционерами всю школу и что заставлять целого подполковника гоняться за кошкой — это маразм.
Меня окликают Макс и Джим, а они тоже тут со своими родителями. Мы выходим на задний двор, Макс достает из кармана бутылку джина, утащенную со стола. «Сейчас Джим выпьет джин», — балагурит Макс. Джим и Макс пьют прямо из бутылки. Вот придурки! Не буду я пить эту гадость, мама говорит… Макс называет меня девчонкой, которая дружит только с черножопой обезьяной. Я набрасываюсь на Макса, мы падаем на землю, мутузим друг друга, папа и дядя Сережа разнимают нас.
Мама протирает мне ссадину на лбу своими духами, а папа требует мой мобильник, раз я не умею себя вести. Я тупо вру папе, что потерял его в школе или в магазине. Папа берет у дяди Сережи телефон и набирает мой номер. Лоли отвечает. Мы едем в поселок, в котором живет Лоли. Мама в вечернем платье, папа и дядя Сережа в парадной форме, и я в порванной рубашке выходим из машины у хибары. Нас тут же окружают чернокожие дети, а мои новые ботинки покрываются пылью.
Дядя Сережа говорит что-то отцу Лоли. Отец Лоли хлещет ее по лицу, Лоли выносит мобильник из хибары. Лоли молчит и не смотрит на меня. Я кричу, что это я подарил ей мобильник. Но дядя Сережа не переводит, а папа заталкивает меня в машину. Мы уезжаем, я вижу, как отец Лоли замахивается на нее. Папа говорит, чтобы я не смел защищать воровку. Лоли не воровка! Но папа не верит мне. И только мама просит, чтобы я сказал ей правду. Папа обрывает ее: еще скажи, что он влюбился в эту черномазую! Я кричу: ничего я не влюбился! Просто Лоли лучше всех! Мама пугается и замолкает. Папа говорит дяде Сереже, чтобы тот нашел нам нового садовника.
Ночью я и Чип выходим из дома. Мы идем к Лоли. Уже светает, когда мы подходим к ее хибаре. Лоли во дворе доит корову, она в одной юбке, я смотрю на ее грудь и не могу дышать. Лоли берет своей ладонью мою ладонь, мы идем на пригорок, оттуда виден океан. Мы сидим на пригорке и смотрим на океан, держась за руки. А Чип лежит рядом, он наша собака.
Раздается шум мотора, из-за поворота выезжает наша машина, из нее выскакивают мама и папа. Мы с Лоли пригибаемся в траву, я слышу мамин голос «Коля!», «Кока!», это она зовет меня. Чип срывается и несется к маме. Я вскакиваю и кричу: «Чип! Ко мне!», но он как пуля летит к маме, через поле, на котором красная табличка «DANGER! MINES!». Я бегу за ним. Мама страшно кричит. И Лоли кричит: «Ник!» Но я бегу, бегу за Чипом. Лоли сбивает меня с ног, мы падаем в траву, и тут же раздается взрыв, на нас сверху падают куски земли и трава.
Я лежу в медсанчасти, меня тошнит и голова кружится, и я зову Лоли. Мама считает, что я брежу. Доктор говорит, что я легко отделался, а мог бы, как собака, разлететься на куски, и что меня спасла Лоли. Папа предлагает дать отцу Лоли деньги, тогда тот сможет выдать Лоли замуж. Мама, моя добрая мама, говорит, что да, надо дать деньги. Я кричу: «Не смейте этого делать!» Но они не слышат меня. И я сам не слышу себя.
В Африке я уже год. Я уже привык к Африке и вполне сносно говорю по-португальски. Я уже меньше скучаю о Лаки и стараюсь не думать о смешном, лохматом Чипе. Мама говорит, что я становлюсь взрослым.
Лоли я видел после этого только раз, когда наша машина стояла в пробке. Она с большим животом, с ношей на голове, семенила по обочине за высоким африканцем. И она не держала его за руку. У нее нет руки.
