Забвение
Через семь дней я попрощаюсь с тобой,
мой живот,
осталось недолго — осталась неделя.
В первый день навалится облегчение скорого расставания,
во второй — неприменимая ни к чему тоска,
в третий — выйду за двери,
забыв внутри ключи, телефон, кошелек,
теплую одежду.
Спущусь к консьержу, но встречу вахтера,
она станет размахивать перед моим лицом
своим телефоном и говорить,
что неоткуда позвонить.
В темных коридорах не будет живых теней,
все двери будут заперты не на ключ,
а на магнитный замок —
если б я была мужчиной, то дверь бы поддалась силе,
но я перед ней бессильна.
Стану кутаться в шарф, еще не подхныкивать,
но готовиться к этому, —
кажется, это и есть настоящее одиночество.
В одном темном коридоре встречу седого мужчину,
который даст телефон,
разрешит пока оставить себе,
сам найдет ход к пьяному соседу,
который предложит выдернуть неприступную репку двери,
но вовремя придет уборщик,
найдет магнитную карточку и откроет кабинет.
Я выйду на улицу в теплой одежде,
с кошельком, телефоном, ключами
и стану веселой.
И наконец заплáчу.
Звезда женского имени
Мужское имя — способ окликания,
женское имя — звезда.
После родов теряешь ее:
мам, — говорит фотограф, — кажется, Ваня голодный, —
мам, да возьмите зеленку, — говорит хирург, —
я — старовер, — говорит хирург, —
а, — говорит малыш, — я.
Мам, — вторит дождь, — прикрой одеялом-лицом, —
мам, — стрекочет ветер жестянками, — ...ам.
Обними меня, — тянется прежнее, —
но руки заняты, руки мои увязаны праздничной лентой.
Во время занятых рук всегда приходила она
и вела, увеличивая объемы и скорости,
делала меня способнее, веселее, лучше.
Но врач разделил живот на меня и нее,
и ее здесь нет,
она спустилась по ступеням пуповинной лестницы,
она заперла все засовы,
чтобы никто не мог достучаться до сердца,
в котором она спит.
В 3 часа ночи я открываю глаза,
в 5 часов утра я открываю глаза
и больше уже не смыкаю оранжевых век.
Она сидит в фиалке и ловит волны счастья,
которые возвращаются в меня вместе с молоком.
О том, как на самом деле засыпают дети
Прочла сегодня броский заголовок к подборке,
мол, это «о том, как засыпают дети», —
а про это в подборке только строка,
что про это не пишут, только читают,
вышла она случайно,
но как же она точна:
Наталья начала читать про это через месяц,
Полина — когда сыну исполнилось 4,5 месяца,
Ольга пришла читать, когда малышке стукнуло 5.
Змеи заката приносили огорчение,
дети безутешно плакали,
мамы думали: «Я... больше никогда».
Но исчезали змеи заката, но рождались дети.
После рождения ребенку холодно, томко и одиноко,
он спит в большой детской,
если его отделили от мамы,
и мечтает снова ее найти, —
каждое шевеление у него к маме,
каждый выдох — про ее тело — его тело.
Когда мама приходит,
ребенок долго-долго плачет про то,
как он скучал, как томко,
как холодно, жарко и одиноко,
как невкусно и громко, как тихо и пусто,
как пусто ему без тебя.
Поэтому я выключала свет в палате,
да и дома жила в темноте,
поэтому я говорила тихо-тихо,
увлажняла комнату и проветривала —
чтобы ничего не мешало ему во сне тосковать по раю живота.
Я стала лучше слышать,
каждый шелест листвы под окнами роддома
я воспринимала, как внезапную дискотеку,
и ненавидела свое тело, которое скрипело,
в отличие от больничной койки.
Я не думала, как он засыпал,—
он просто ложился к груди и спал.
Потом он спать перестал, и я прошла
четыре курса, пять марафонов, пока не услышала:
«Мама, посмотри на меня,
в моих больших голубых глазах с коричневыми каплями
ответы на все вопросы».
Я отложила четыре курса, пять марафонов и розовую подушку,
просто взяла ребенка на руки
и смотрела на него так долго, что он уснул.
И для этого нет символа и метафоры,
потому что младенческий сон — и есть красота,
которая длится,
пока яблоко рассвета не упадет на подоконник.
* * *
Вернулась в год: сломали чистотел,
он перерос тогда мою коленку,
он из березы сок случайно ел,
и, вскормленный березовым поленом,
стоит последним на моей земле.
Ни день живет, ни жизнь, ни сад, ни пост, —
он перерос отцовскую антоновку.
Я выросла из маленькой большой
и продолжаю, продолжаю рост:
вот я плетусь фасолью по веревке
и плетью проползаю мимо роз,
ненастоящих, но вкусней шиповника,
вскипает белым и гуденьем куст.
А чистотел торчит из-под порога —
я больше не пристроила веранду,
и так же не нашла в саду икону, —
квартиры нет, сад полон квартирантов,
уходит вдаль дорожкою ковровой.
Нет горницы и спальни тоже нет —
истлели косяки и половицы,
ушла и печка — бабий кабинет, —
кричат на груше солнечные птицы,
и проступает сердца зыбкий след.
Ни отсвета, ни тени на столе
не завелось — скажите-ка, пионы,
как вы цвели на брошенной земле,
среди погибших мест, трухлявых досок,
компоста, банок, тары валидола
цвели без удобрения и спроса.
Не мне кричат, не мой тут след в солонке,
я веткой очарованной лежу,
а жизни через май перелетают,
и зримых очертаний не теряют,
и ни пионов, ни ракиты горизонт.
