(Великий Новгород в июне двадцать четвертого года)
Использованные листы писчей бумаги за дальнейшей ненадобностью наш современник походя отправляет в корзину, в шредер или в макулатуру. В лучшем случае — если его записи или распечатки были односторонними — в стопку черновиков; дни их, впрочем, столь же коротки. Усмотреть ли в таком обесценивании материала, способного сохранить сегодняшнее письменное слово, обесценивание и самого этого слова — тут уж каждому решать для себя. Точно известно, однако, что в глубокие времена, когда иное слово слыло прозрачным золотом, когда живым, текучим мысленным серебром струилось оно между людьми из столетия в столетие, пергамент для рукописи был так дорог и редок, что зачастую его использовали многократно — стирая, соскабливая прежний текст и записывая поверх него новый. Замечательно, впрочем, то, что единожды писанное уже никогда, оказывается, невозможно затереть полностью, и потому подобные древние манускрипты, получившие название палимпсеста — да и фрески, надо сказать, и иконы, — сохраняют в себе несколько доступных пытливому взгляду слоев. В случайный и чудесный миг слои эти могут однажды сойтись в совпавшем впечатлении — как на фотоснимке с двойной экспозицией, навсегда совмещающем разные места и разное время в одном кадре на пленке.
Осознавая то или нет, писатель всегда собирает мир. Неудивительно, если некоторые слова и фразы этого совершающегося мира (еще не став собственно словом и фразой) или даже иные страницы его (еще не отпечатавшись собственно в страницы), едва взаимно коснувшись, вдруг являют свою близость. Да, пусть само неодушевленное мироздание и не знает сближений или совпадений, но, обнаруживая себя очеловеченным и осознанным, оно уже не может избежать таинственных связей, стяжения на живую нитку, сопряжения.
Вместе со своими прекрасными спутниками я вышел из московского поезда на вокзальный перрон Великого Новгорода в начале седьмого утра четырнадцатого июня двадцать четвертого года. В ту минуту я глубоко вдохнул новгородского воздуха — впервые в жизни. Не показался ли мне уже тогда бодрящий и вместе с тем умиротворяющий его состав смутно знакомым? Написав да, я бы, пожалуй, слукавил. Однако уже часа через полтора, по заселении в местный «Интурист» приняв душ и позавтракав, а затем выбравшись осмотреть ближайшие окрестности, я исподволь понял, что знаком с Новгородом, с этим новым для меня городом, с детства — потому, что он брат родному моему Смоленску. Стало быть, и мне он отцов брат — стрый. И сквозь слой здешней жизни первых недель лета двадцать четвертого, как на солнечном палимпсесте кудесников волхвов — невозможном наяву, но исполняющемся в моем воображении, — проступили те давние, полустершиеся улицы, дворики, скверы и башни крепостной стены, записи моего детства и юности моей. Совпадая — о, да — со-впа-да-я. Я эфемерно покружил неподалеку от гостиницы у шестисотлетней церкви Петра и Павла в Кожевниках, стоявшей в тот день без креста на куполе, и направился к центру, собирая окрест — как медоноска собирает легчайшую пыльцу — налет времени, тишины и светлой провинциальной запущенности новгородских улочек и дворов — не той ли, если вглядеться, епифаниевой простоты без пестроты.
В Детинце у стен Святой Софии меня ждала стайка юрких воробьев, той же самой бессмертной крылатой малышни, что тысячелетие назад встречала здесь вместе с местным людом прежнего и любимого новгородцами князя Ярослава Мудрого. Под его умелым водительством храбрые новгородские дружины три десятка лет тому не раз сражались со Святополком Окаянным; теперь же Ярослав пожаловал от далекого своего златого киевского престола вместе с женой, великой княгиней Ингигердой, чтобы навестить старшего сына Владимира и почтить великокняжеским присутствием закладку храма великого — прославленного будущими прошедшими веками собора в честь Премудрости Божией. Сейчас останки матери — княгини Ингигерды, в православном крещении Ирины, в иночестве Анны, — и ее сына — святого благоверного князя Владимира Ярославича — погребены в Софии Новгородской, у стен которой я и стою рядом с ними живыми через без малого тысячу лет, с улыбкой глядя на потешно беспокойную пернатую братию, мельтешащую в теньке у наших ног. Да, ровно здесь стою я не зрителем, но участником, ведь каждым этим присным воробушком совмещаемся рядом и мы — внутри совпавших слоев live photo, живой фотографии на моем iPhone, внутри живой летописной миниатюры.
Нынешним летом новгородский книжный фестиваль, на который мы приехали с моими спутниками, решено было впервые провести на воздухе. У большой сцены, у книжных рядов и палаток-лекториев на Софийской площади, ведущей историю свою от славных времен матушки Екатерины, после полудня стали собираться первые читатели — а следом за ними пришли грузные тучи. Сиверко вмиг согнал очарование июньского дня. Зарядил беспросветный дождь, крепко похолодало. К половине седьмого вечера, когда за Сальниковым, Визелем, Кочергиным, наступил и мой час рассказывать о своих книгах, было уже, пожалуй, время для стихов, а не для долгого, размеренного разговора о прозе: сырой и пронизывающий ветер выдувал из немногих оставшихся последнюю стойкость. Однако я читал и, поднимая между строфами продрогший взгляд, неизменно встречался глазами с искренним участием тех, чьи пращуры, ныне ставшие прахом и воздухом, писали когда-то здесь свои берестяные грамотки. Слово — вот что хоть недолго согревало нас в этот промозглый вечер, вот что укрепило и, кажется, удержало нас вместе. Слово, какое дольше времени и прочней непогоды.
Случается иногда в жизни, раз-другой в году, такое особенно прекрасное летнее утро. Бывает, ты оказываешься в нем и в зимние месяцы, осенью либо весной — а все же летняя, тонкокрылая, прозрачная душа его и тогда исполнена июньской нежности или теплого света августа. Тихо, свежесть льется в комнату из-за окна, солнечная полоса колышет занавеску, о, как воздух глубок, если вдохнуть, ты не спешишь, покой и воля по обе стороны взгляда, но если всмотреться, предвечен танец пылинок Тита Лукреция Кара, и жизнь — минута, малая долька, частица часа земного, но эта минута твоя еще не минула, улыбается сердце.
Такое утро обычно бывает дома. Но разве и новгородский «Интурист», где мы жили, не стоял ровнехонько у меня дома — в далеком Смоленске детства и юности? Я залил кипятком из кулера в коридоре двойной растворимый кофе, размешал его, подул на дымок над стаканом три раза, как в сказке, сделал осторожный глоток, и мне захотелось танцевать. Я, собственно, и кружил целых два дня от того утра; солнечный пешеходный Новгород июня двадцать четвертого года — какого, тут внутри не разобрать, столетия? — стал моим танцем, рисунком, песней, рукописью моей. Время несло меня по пустынной набережной Волхова, по многолюдному Горбатому мосту на Торговую сторону; быстрым шагом, приподнимаясь, как в отроческих снах, над землей, спешил я за легконогой, бессмертной юностью мира, завидным виденьем манящей меня по Ильине улице к церкви Спаса Преображения, росписи которой Феофан Грек окончил в день моего рождения ровно шестью веками ранее его; и в сиреневый сад, и вновь на — уже неизменно солнечную — Софийскую площадь, и к заброшенным храмам Воскресенской слободы. Веселое крымское вино под стенами новгородского Кремля обращалось водою живою в таинственно неосушавшихся и оттого казавшихся бездонными бокалах. И всеми дорогами моими до самого прощания я нес в сердце нечаянное слово. Оно негромко сказалось, когда мы стояли рядом с молодым музейным смотрителем в шаге от единственных на белом свете уцелевших Феофановых фресок, чьи святые краски и лики проступали к нам со стен — нет, сквозь стены! — сквозь огонь и дым войн, опаливших землю вокруг, ненависть и вражду, тление и распад: «Это ли не чудо. Бог спас, и люди сохранили».
Смотритель, неуловимо похожий на моего отца в молодости, похожий на отца, каким я знал его до своего рождения, решил, что я спрашиваю у него. Конечно, он привык слышать вопросы. «Да», — так же тихо, не нарушая подсвеченного лампами покоя, ответил он.
Да.
