В Москве на Чистых прудах, точнее возле Чистого пруда, поскольку он теперь только один, есть знаменитый Дом со зверями. Построен он был в самом начале двадцатого века, а знаменит тем, что фасад и торцевые стены его украшены терракотовыми изображениями трав, цветов, а также зверей и птиц. Причем иногда, так бывает, цветы и птицы объединяются и превращаются, например, в гуся с клювом-дудкой, короной-лилией на голове и букетом цветов вместо хвоста. Есть здесь и причудливые тянитолкаи с одним телом и двумя головами, и олени с ветвистыми, будто дерево, рогами, и драконы, и даже лев, терзающий лань.
Имеется множество фотографий этого дома, и весь он, и история создания его, и архитектура, и даже биографии некоторых жильцов достаточно хорошо известны. Но есть факт, о котором знают очень немногие.
Профессор К., некогда светило мировой науки, какой именно, мы, впрочем, умолчим, дабы не делать совсем уж тайного явным, а теперь одинокий старик с ослабевшей памятью и вечно грустными глазами, встречал Новый год в полном одиночестве. Дети и жены его были так далеко, что он даже забыл где, жившая с ним много лет кошка Алиса, русская голубая красавица, уже год, как умерла. Утром тридцать первого декабря он пошел в магазин и купил там самый маленький, какой только можно было найти, торт и бутылочку коньяка того размера, что неуважительно зовут чекушкой, но, впрочем, добавим, что это был очень дорогой грузинский коньяк, если, конечно, его не обманул знакомый продавец.
В одиннадцать часов вечера профессор поставил на стол в гостиной свой самый маленький торт, зажег в подсвечниках двенадцать свечей, надел безукоризненно белую, оттенка первого снега рубашку, ослепительно черный фрак, который купил, когда не без оснований полагал, что может быть удостоен Нобелевской премии, галстук-бабочку, налил в крошечную хрустальную рюмку коньяк.
Отражение в окне послушно повторило его действия.
— Ну-с, проводим старый, почти такой же, как я, год.
Он усмехнулся, отсалютовал двойнику в стекле рюмочкой и опрокинул темный янтарь в хрустальном наперстке. Продавец не обманул, коньяк оказался на диво хорош и несомненно стоил своих денег.
Хороводы мыслей и оживших образов замелькали в воображении старого профессора. Вспомнились дети, жены, поклонницы, аудитории, что слушали, ловя каждое его слово. Вспомнились катания на коньках по льду Чистого пруда.
— Господи, это же все было, было, — со сладкой тоской сказал он себе. — Столько всего хорошего было, столько праздничного, светлого. Была работа сутками напролет, от которой кружило голову, будто от вина, восторг открытий, слепящий свет прозрений. Была любовь, дети, книги. Все, все было. Но, увы, уже всего лишь было.
Он выпил еще янтаря из бутылочки.
Свечи сияли, тени блуждали по стенам и потолку, большое, теплое наполняло комнату…
Он на мгновение уронил голову на грудь.
— Эх, старость, старость. Замечтался, — шутливо укорил себя.
Налил еще янтаря, поднялся, подошел к окну, увидел приближающегося двойника, долго смотрел ему в глаза, потом звонко чокнулся с ним хрустальным наперстком.
Коньяк, как ни мало его помещалось в рюмку, скользнул обжигающей струйкой по горлу, профессор зажмурился, ловя оттенки вкуса, выдохнул и открыл глаза.
Под окнами его лежала ледяная гладь Чистого пруда. Он посмотрел на нее и ощутил непреодолимое детское желание выйти на лед. Бесшабашно и озорно сунул в карман едва начатую бутылочку коньяка, наспех оделся и, застегиваясь на ходу, выбежал из подъезда.
Воровски оглядываясь — кстати, а почему почти нет народа? ах да! Новый год же! — выскочил на лед. Побежал, нелепо семеня — ах, профессор, в ваши ли годы вести себя таким мальчишкой? — по льду, оттолкнулся, заскользил, даже сделал подобие разворота, вспоминая юношеские навыки. Откуда-то донеслась музыка — что за музыка? что-то очень знакомое и родное — он закружился, старчески нелепо ловя ритм.
Закрыл глаза от восторга.
Музыка, лед, новогодие, воспоминания…
А когда огляделся снова, увидел, что вокруг него скользят, порхают, стелются, терракотовые фигуры со стен его знаменитого дома.
Ну да! Вот гусь с букетом вместо хвоста, вот олень с ветвистыми, как баобаб, рогами, вот дракон, вот лев, вот лань…
Они были повсюду, лед шуршал под их лапами и копытами, фонари, будто усилив яркость, освещали ледовый праздник терракотового зверинца.
Профессор остановился в изумлении. Но именно от изумления, страшно ему не было.
— Друзья, вы ли это? — обратился он к гусям, оленям, тянитолкаям, драконам, антилопе и льву.
— Конечно, мы, — сказал, широко открывая клюв-дудку, гусь, остановившись прямо перед ним и распушив цветочный хвост на манер павлина.
— Конечно, мы. — Олень дохнул ему в ухо теплом и, ткнув носом, поправил криво сидящую на профессорской голове шапку-пирожок.
— Именно мы, — сказала лань, и, приблизив чуть подслеповатые глаза к наполовину расстегнутому профессорскому пальто, добавила: — Какая рубашка, какая бабочка! Профессор, вы элегантней нобелевского лауреата.
— Спасибо! — Профессор зарделся, ему было приятно.
Мужчины, даже пожилые, любят комплименты, тем более что профессор и сам знал, насколько он неотразим во фраке.
Подъехал лев.
— Профессор, мое почтение.
Приземлился дракон.
— Мое уважение, ученый муж.
Взлетали салюты, сияла маковка Меншиковой башни, мелькали в темной воде под ногами смутные тени.
— Друзья, хотите коньяку? — спросил профессор.
— Уру-ру! — протрубил гусь и терракотовым крылом, ставшим вдруг очень ловким, подхватил изящную крошку-бутылочку.
Сделал глоток. Выдохнул вверх, прямо в московскую новогоднюю ночь неожиданно огромный клуб пара и вернул коньяк.
— Накажи меня терракота, если я пил что-то лучше! — восторженно прогудел он.
— А можно ли и мне? — вежливо поинтересовался огнедышаще-крылатый пес-дракон с плутовскими глазами.
Профессор протянул ему сосуд.
Пес-дракон приложился так, что на дне едва осталось.
Терракотовый зверинец взорвался негодованием.
— Ах, извините, увлекся.
Пес-дракон снова приложился к горлышку, и бутылка стала почти столь же полна, как и до того, как попала ему в лапы. Нарушитель спокойствия выдал в темные небеса столб пламени и взлетел, лая, трубя и рыча от эмоций.
— Можно и мне? — спросил длинноклювый журавль на тонких ногах.
— Да, конечно. Угощайтесь, друзья, — пригласил профессор.
— «Люди, львы, орлы, куропатки, рогатые олени, гуси…» — профессор внезапно вспомнил монолог из какой-то в остальном забытой пьесы, поднял, прижал к себе стоящую у его ног сову.
Пух и перья совсем не были каменными, то были живые пух и перья. Она посмотрела на него круглыми глазами, и он закружился с ней по льду.
— Только не упади, — бормотала ему на ухо мудрая птица. — Нам еще не хватает перелома какой-нибудь малой берцовой кости. В нашем возрасте, знаете ли, переломы плохо срастаются.
Профессор слушал ее, зарываясь щеками и носом в мягкое оперение.
— Что за чудо, что за чудо…
А когда тьму на востоке разбавила синяя бледность, звери собрались вокруг него.
— Вы хороший человек, — сказали они ему. — Дело в том, что мы, чего уж тут скрывать, нет-нет да, бывает, и устаем друг от друга. И нам дано право раз в сто лет позвать к себе кого-то. Птицу, зверя, голубя, собаку. Человека. Если мы найдем вам место в нашей компании, вы не откажетесь поселиться с нами вместе на фасаде дома?
Профессор вспомнил свою квартиру, самый маленький торт, эхо, живущее по углам, кошку, которой не было уже год. Перебрал в памяти жен и детей.
— А почему бы и нет, друзья?
С тех пор по Москве ходит легенда, что если внимательно сличить фотографии Дома со зверями столетней давности и современные, то можно найти одно отличие. Но какое, я, извините, вам не скажу. Москва полна тайн. Еще одна не будет лишней.
