Проза

Инструкция по международным отношениям

«Я родилась в Ростове-на-Дону — городе, где южное солнце, видимо, рано подталкивает к литературе. Уже в четыре года я начала писать: сначала — про плюшевых медведей, потом — для них же. Делала крошечные книжки своими руками и, по сути, рано вошла в издательский цикл “автор — редактор — типография”, правда, без типографии. С детства была немного асоциальной: людей любила, но издалека, с уважительной дистанции и легким смущением».

Так пишет сама о себе Катя Лобова, студентка 4-го курса в моем семинаре в Литературном институте имени А. М. Горького. Пишет с юмором и очень образно. Так и видишь этих плюшевых медведей и ребенка, который читает им свои «произведения». Можно над этим смеяться, но примерно так же вела себя в детстве Джоан Роулинг, прежде чем стать автором самых продаваемых, после Библии, в мире книг. А детским «самиздатом» увлекался Александр Блок.

Сегодня творчество Кати Лобовой разламывается надвое. Она пишет очень серьезные эссе на извечную для молодых людей тему «Зачем Бог создал этот мир, если в нем так плохо жить». (И опять же говорю это с уважением, потому что тот, кто в юности не задумывался над такими вещами, никогда не станет писателем.) И в то же время пишет легкую, но в чем-то мудрую прозу, образец которой и предложила журналу «Юность».

Читайте! Это интересно и очень нетрадиционно написано.

«В целом продолжаю заниматься тем же, что и в четыре года, — просто плюшевых медведей стало меньше, а текстов больше».

Тоже неплохо сказано.

Павел Басинский, писатель, журналист

ЭПИЗОД: АЛЕКСАНДР ПЕРВЫЙ, ФОТОГРАФ-ЦЕЛУЕМСЯ-ДАЖЕ-КОГДА-НЕЛЬЗЯ

В пятнадцать лет я была человеком, который прекрасно понимал любовные драмы, но по-прежнему не умел правильно наносить тушь на левый глаз. И вот в этот размытый, блестящий возраст вошел он — Александр Первый.

Он всегда стоял немного боком, так, чтобы свет падал выгоднее, — привычка, которую, кажется, перенял у собственного фотоаппарата. Фотоаппарат, кстати, висел на нем так уверенно, будто Саша не носил его, а наоборот — принадлежал ему.

Начало

Наше знакомство случилось у школьных ворот, где он вдруг сказал:

— У тебя сейчас такое выражение лица, будто ты знаешь секрет вселенной. Можно я его сниму?

— Секрет? Да я просто зевнула.

— О! Натурально. То, что надо.

С этого момента я перестала быть человеком.

Я стала «девушкой, у которой постоянно что-то интересно со светом».

Я могла просто развязать шнурок, а он стоял на корточках, щелкал и говорил:

— Ты сейчас напоминаешь раннюю французскую новеллу.

— Саша, я напоминаю человека, который сейчас упадет.

— И это тоже интересно.

Игра, вышедшая из-под контроля

Именно он превратил нашу обычную дорогу домой в полосу поцелуйных препятствий. Я однажды упомянула, что в детстве играла в «желтую машину». Он оживился:

— Прекрасная игра! Но зачем бить? Давай я буду целовать.

— Но это… так не работает.

— Даша, человечество развивается. Надо соответствовать.

И все, меня обрекли.

Желтая маршрутка — поцелуй.

Три желтых такси подряд — три поцелуя, слегка сбивчивых, потому что мы оба смеялись.

Желтая витрина, на которой большими буквами «СКИДКИ», — он заявил, что «скидки — это тоже часть мира».

Но апофеоз настиг нас однажды днем, совершенно ясным и предательским, когда к остановке подъехал автобус цвета «очень желтый, даже слишком, перестарались».

— Саша, только не говори, что…

— Даша, извини. Это судьба. Ее не перебьешь аргументами.

И он поцеловал меня с торжественностью, с какой обычно объявляют олимпиадные результаты.

Бабушка рядом всплеснула руками:

— Господи, детки, вы что, на всю жизнь так будете при каждом автобусе?

Мне было бы стыдно, если бы не было так смешно.

Между вспышками

Он был не только про поцелуи.

Он умел молчать красиво.

Мы могли идти десять минут, не говоря ни слова, но я знала: он сейчас замечает что-то, чего не замечаю я.

Он говорил:

— Ты не замечаешь, но листья сегодня шуршат тише. Наверное, устали.

А я думала, что, может быть, так и выглядит талант — способность одушевлять даже погоду.

Самый странный момент был, когда он снял меня в профиль, посмотрел на дисплей и сказал:

— Ты на этой фотографии как будто уже взрослая.

И у меня впервые в жизни внутри что-то екнуло — так, будто меня кто-то поймал на будущем.

Финал с анатомией

А потом он поступил в медицинский.

Первые недели он еще фотографировал — теперь учебники, амфитеатр, одногруппника, заснувшего на микробиологии.

Потом — исчез.

Нет, не физически, а… по состоянию души.

Разговоры стали такие:

— Мы сегодня изучали сердце. Оно… ответственное.

— Саша, намекнул, что оно лучше меня?

— Нет-нет! Просто оно работает без выходных. Уважаю.

Фотографии стали такие: макеты органов, конспекты, какой-то грустный пластмассовый скелет.

Однажды он подписал снимок:

«Это мой новый лучший друг. Он, в отличие от людей, всегда готов позировать».

Мы стали общаться все реже, как будто между нами поселилась биохимия с характером строгой тети.

А последним было сообщение:

«Учебник смотрит на меня так, будто я навсегда его. Боюсь спорить».

И я поняла: все честно.

Он теперь влюблен в анатомию.

Ее он точно не бросит.

Так закончился наш сезон «Александр Первый».

С прекрасным светом, удачными углами и рекордным количеством желтых машин на душу подростка.

 

ЭПИЗОД: АЛЕКСАНДР ВТОРОЙ, ПИВО-И-ПРЯМОЛИНЕЙНОСТЬ-КАК-ХОЛОДНАЯ-ПЕНА

Александр Второй появился в моей жизни ровно через год после того, как Первый окончательно влюбился в анатомию.

И это был такой контраст, что казалось: если Первый — это солнечный зайчик на объективе, то Второй — это человек, который скажет:

— Выключи свет, у меня глаза болят.

Он возник не плавно, как хороший кадр, а резко — как вспышка, но не фотокамеры, а характера.

Появление

Мы познакомились на школьной ярмарке, где каждому поручили принести домашнюю выпечку. Учитывая наши кулинарные способности, это была масштабная операция по запугиванию населения.

Я принесла печенье.

А он принес… ничего.

Подошел ко мне и сказал:

— А дашь одно? Я забыл, что должен что-то печь.

— Забыл?

— Да. Но я честный: я и в 40 что-нибудь забуду. Привыкай.

И, странным образом, это звучало не как недостаток, а как честный факт биографии.

У него были спокойные глаза человека, который уже многое понял, хотя ему было шестнадцать. И он не пытался произвести впечатление — просто был. А это, как оказалось, производило впечатление сильнее всего.

Контраст — золотой

С Первым мы разговаривали как персонажи французского кино: шепотом, мечтательно, с долгими взглядами.

Со Вторым — как люди, которые давно знают друг друга. На третий день знакомства он сказал:

— Ты… смешная. Но, если честно, слишком серьезно к себе относишься.

— Я?

— Ну да. Ты же даже чипсы ешь — как будто отвечаешь на госэкзамене.

Вот так.

Без предисловий.

Если Первый был бликом на гладкой воде, Второй был самой водой — прямой, честной, немного холодной, но очень настоящей.

Первый говорил:

— Листья сегодня похожи на вздохи.

Второй говорил:

— Даша, не драматизируй. Листья — листья.

И иногда это было так смешно, что я смеяться начинала раньше, чем замечала смысл.

Переходный возраст: включить взрослость на малую мощность

Он стал первым человеком, который отвел меня в бар.

В бар.

Меня, девочку, для которой «вечерняя жизнь» тогда означала доесть пломбир до 22:00.

— Пойдем, — сказал он.

— Куда?

— Посмотрим на мир взрослых. Но очень аккуратно. Чтобы не испугаться.

Звучало как экскурсия в музей: «Вот здесь хранятся взрослые решения, а вот тут — последствия».

Бар был абсолютно обычным: телевизор над стойкой, столы, которые липли больше, чем следовало по закону природы, и мужчина в углу, который, кажется, пришел сюда еще до появления электричества.

Мы взяли два пива.

Я смотрела на кружку, как биолог — на неизвестный образец.

Второй сказал:

— Это просто пена и вода, не бойся.

— Я не боюсь.

— Тогда почему ты держишь ее двумя руками, будто она хрустальная?

Пришлось сделать первый глоток.

Вкус был… ну, откровенно так себе.

Смесь горечи, самостоятельности и легкого разочарования.

— И как? — спросил он.

— Как будто меня подбодрили, но неудачно.

— Привыкай. Это и есть взрослость.

Мы пили, болтали, и я все время чувствовала: я взрослее ровно на пару миллиметров, но заметно.

С ним все было проще, четче.

Первый говорил бы:

— Кажется, горечь пива рифмуется с нашими внутренними переживаниями.

Второй сказал:

— Если невкусно, давай дольем лимонад. Жизнь должна быть приятной хотя бы иногда.

И мы долили.

Пиво стало лучше.

Жизнь — тоже.

Кто он был

Он слушал меня внимательно, но без романтических жестов.

Он не пытался поймать свет — он ловил смысл.

Каждое его «ага» значило больше, чем семь поэтических монологов Александра Первого.

И главное: он был спокойный.

Такой спокойный, что рядом с ним исчезала нервная важность подросткового возраста.

Со временем я поняла, что рядом с ним я меньше думаю о том, как выгляжу, и больше — что думаю.

Иногда он мог сказать фразу, которая резала резко, но лечила:

— Ты сама себя усложняешь. Разреши себе быть попроще, хотя бы иногда.

И это попадало прямо туда, где у меня хранились мои мысли про мир, мечты и страхи.

Конец главы

С ним мы не расстались.

Мы просто разошлись — как пути, которые немного шли рядом, а потом каждый пошел своим углом.

Не было финального поцелуя или символа вроде огромного желтого автобуса.

Был разговор:

— Ты классная, Даша. Просто у нас разные темпы.

— Разные?

— Ты хочешь все сразу, а я — медленно. Это не плохо. Просто не совпало.

И как-то… честно стало.

Так завершился сезон «Александр Второй».

Совсем другой человек, чем Первый.

Если Первый учил меня замечать свет, Второй — спокойно смотреть на темноту и не бояться.

И оба, совершенно случайно, готовили меня к тому, что дальше в моей жизни появятся они оба… уже из-за границы, уже с другими намерениями, и уже в переписке.

Но это — потом.

 

ПРОДОЛЖЕНИЕ ЭПИЗОДА: АЛЕКСАНДР ВТОРОЙ, ПИВО-И-ПРЯМОЛИНЕЙНОСТЬ-КАК-ХОЛОДНАЯ-ПЕНА

В двадцать три года люди обычно либо идут на терапию, либо начинают ходить по кофейням с ноутбуком, изображая кипучую интеллектуальную деятельность.

Я выбрала второй вариант.

Хотя иногда, глядя на мой ноутбук с одинокой открытой вкладкой «Как перестать переживать о будущем», можно было подумать, что оба варианта сработали бы одинаково.

И вот в эту эпоху «кофеиновой элегантности» в мою жизнь снова вошел Александр Второй.

Не резко, как раньше, а буднично: написал, что будет рядом, спросил, свободна ли я на кофе.

Тон — спокойный, почти деловой. Но я узнала его стиль: честный, прямой, чуть ленивый.

Возвращение

Он зашел в кофейню так, будто заходил в нее каждый день последние пять лет. Хотя мы не виделись почти восемь.

Сел напротив, посмотрел внимательно, как врач:

— Ты изменилась.

— В лучшую сторону?

— В настоящую.

Ну вот скажи ему «ты стал красивее» — банально.

А он скажет «в настоящую» — и ты сразу начинаешь догадываться, что, возможно, он прав и что это звучит дороже, чем «красивая».

Теперь мы оба сидели с ноутбуками.

Выглядело так, будто мы работаем над важными проектами.

На самом деле я писала список покупок, а он гуглил «как починить французскую кофеварку, если она больше не хочет жить».

Мы как друзья

Мы обсуждали книги — не пафосно, а так, как два человека, которые давно должны были поговорить: гладко, весело, по делу.

Он говорил:

— Каждая хорошая книга — это способ понять, что ты не одинок.

Я отвечала:

— А каждая плохая книга — это способ понять, что и ты можешь написать роман.

Он смеялся тихо — так, будто экономил эмоции для более важных случаев.

С ним снова стало… спокойно.

Не романтично, не драматично — а именно спокойно.

Стабильно.

Как правильно сваренный американо: простой, крепкий, без сюрпризов.

Ирония судьбы в стиле латте

И вот когда все так уютно устроилось, он сказал:

— Мне надо тебе кое-что сказать.

А я, наивная, подумала: ну все, наконец-то скажет, что скучал.

— Я уезжаю во Францию.

— На отпуск?

— Нет. Жить. Ну и работать.

— А вернешься?

— Возможно, в гости.

Вот так.

Три предложения — и вся моя стабильность рухнула, как плохо сваренная меренга.

Причем он сказал это не трагично.

Не пафосно.

А так: «Я просто сообщил факт, ты не обязана реагировать катастрофой».

Но обреченность ситуации была такая натуральная, что бариста за соседней стойкой, кажется, почувствовал запах моей внутренней паники и машинально предложил мне десерт.

Катастрофа (ироническая, но реальная)

Если объяснить коротко: внутри меня что-то хрустнуло, как французский багет, и так же безжалостно рассыпалось крошками по моей нервной системе.

Я улыбнулась, кивнула, сделала вид, что все о’кей, я же взрослая женщина, я же сильная, независимая, уверенная…

А внутри: «Франция? Отлично. Конечно. Замечательно. Поезжай. А я тут посижу, продолжу писать свой список покупок, где на первом месте “молоко”, а на втором “эмоциональная устойчивость”».

Он сказал:

— Ты ничего не скажешь?

Я ответила:

— Скажу. Будь счастлив. Но знай: я это сказала голосом человека, который сейчас хочет укусить вселенную.

Он засмеялся.

А я нет.

Как это ощущалось

Это была не трагедия века.

Но это было… ну, как когда ты наливаешь себе идеальную чашку кофе, садишься удобно, делаешь глоток — и вдруг понимаешь, что в чашке соль.

Все то же самое, только вкус другой.

И ты бы не хотела, чтобы он был другой.

А он взял — и стал.

Он уехал через две недели.

Сел в самолет, улетел и оставил меня там, в московской кофейне, с ноутбуком, капучино и совершенно лишним ощущением, что мир решил слегка посмеяться надо мной.

Так закончилась наша вторая глава.

Иронично.

Не громко.

И без поцелуя, хотя в таких сценах по идее полагается.

Но если бы он и поцеловал — возможно, я бы решила, что это слишком по-французски.

 

ЭПИЗОД: АЛЕКСАНДР ПЕРВЫЙ, ФОТОГРАФ-ЦЕЛУЕМСЯ-ДАЖЕ-КОГДА-НЕЛЬЗЯ (ВОЗВРАЩЕНИЕ ЧЕРЕЗ 9 ЛЕТ, ИЛИ ПРИЗРАК ЖЕЛТОЙ МАШИНЫ)

Прошло девять лет.

Девять.

Почти десяток. Примерно столько же нужно, чтобы выучиться в школе, вырасти, обрести профессию, один раз влюбиться, два раза разочароваться и окончательно перестать покупать бусинки для браслетов «как в подростковом журнале».

И вот — спустя все это время — мне в телеграм прилетает реакция на сторис.

От кого?

От Александра Первого.

Того самого.

Фотографа, который в детстве использовал меня как движущийся объект искусства и целевую аудиторию для философии про свет.

Того, кто целовал меня при виде желтой машины — даже если это была маршрутка с облезлой краской.

Я смотрю на уведомление, как на динозавра, внезапно вышедшего из кустов: «ррр? ты еще жив?»

Возвращение, часть 1: сторис-терапия

Он ответил на мою сторис с котом:

— Этот кот выглядит так, будто знает о мире больше, чем я.

Я посмеялась.

Это было… слишком в его стиле.

Тонкое, слегка абсурдное наблюдение — как будто девять лет он репетировал эту фразу.

Потом — еще реакция.

Потом — еще.

Маленькие комментарии, смешные реплики, пара смайликов, один — с сердечком, но будто ненароком.

И где-то после пятой реакции я поняла: а он что, собирается вернуться в мою жизнь через папку «архив сторис»?

Возвращение, часть 2: телеграм

Через неделю он написал.

Не «привет».

Не «как дела».

А очень характерно:

— Ты сейчас так красиво смеешься, что мне неудобно смотреть на мир вокруг. Он не дотягивает.

Ну да.

Александр Первый.

Ни с чем не спутать.

И вот началось то, что вообще не должно происходить между людьми, которые когда-то были подростками и целовались при виде желтых автобусов, а потом разошлись по своим вселенным:

мы начали переписываться, каждый день, много, слишком много.

Переписка длилась неделями.

Ночами.

Утром.

В обед.

До тех пор, пока я не начала ждать его сообщений, как люди ждут зарплату — вроде бы знаю, что придет, но все равно радуюсь, как в первый раз.

Возвращение, часть 3: видеосвязь

Потом были видеозвонки.

И тут я поняла: он совсем другой.

Но в чем-то — все тот же.

Он жил в Америке, преподавал операторское искусство в университете — то есть фотографию заменил кино, а камера стала массивнее.

И да, он часто готовил сырники.

СЫРНИКИ.

— Ты умеешь? — спросила я.

— Конечно. — Пауза. — Грустно быть взрослым и не уметь готовить хотя бы что-то круглое.

Иногда говорил во время звонка:

— Подожди… — и уходил на кухню, возвращаясь с тарелкой свежих сырников.

Говорил это все тем же голосом: мягким, вдумчивым, будто каждое слово сначала проходит через фильтр его внутреннего режиссера.

А я смотрела на экран и думала: «Как странно, что этот человек когда-то фотографировал мои шнурки, а теперь снимает студентов и делает сырники с идеальной корочкой».

Возвращение, часть 4: бумажка, которая решила все

Однажды он сказал:

— Я отправил тебе открытку. Настоящую. Почтовую.

Я рассмеялась:

— Почему не сообщение?

— Потому что сообщения исчезают. А бумага… ну, она терпеливая.

Я не думала, что буду ждать бумажку с почты так, будто это письмо из Хогвартса.

Но да.

Я ждала.

Когда открытка пришла, я держала ее в руках и почувствовала странное: как будто мне прислали кусочек другого времени, где я все еще была девочкой, а он — тем самым мальчиком с камерой.

Иронично: столько лет прошло, я стала взрослой, вполне рациональной, умеющей отличать кофейню с хорошим зерном от кофейни с хорошим интерьером…

Но одна картонная открытка с американскими марками — и все, я опять та самая я.

Честно?

Я не думала, что когда-нибудь так обрадуюсь бумажке.

Но, возможно, это была не бумажка.

А подтверждение: иногда люди возвращаются не потому, что им нечего делать, а потому, что им есть что сказать.

 

ЭПИЗОД: ДВА АЛЕКСАНДРА И МЕЖДУНАРОДНЫЙ КОНКУРС «ВЫБЕРИ МЕНЯ, ПОЖАЛУЙСТА»

Если бы мне лет в пятнадцать кто-нибудь сказал, что в далеком взрослом будущем два разных Александра будут одновременно писать мне из Америки и Франции, соревноваться за мое внимание и присылать рилсы так, будто это их научные работы, — я бы подумала, что либо я буду сверхуспешной женщиной, либо это очень специфическая мелодрама.

Оказалось — и то и другое.

Америка отвечает первой

С утра пишет Александр Первый:

— Доброе утро. Я только проснулся. Посмотри этот рилс.

Рилс — про то, как в Нью-Йорке белки дерутся за пончик.

Он сопровождает это комментарием:

— Это похоже на нас, когда мы играли в «желтую машину»?

Я смеюсь.

Ну да, похоже.

Только мы не кусались.

Хотя… спорно.

Франция не остается в стороне

Через двадцать минут — сообщение от Александра Второго.

Человек, который во Франции, напоминаю.

В стране, где воздух пахнет багетами и профсоюзами.

Он пишет:

— Bonjour. Не хотел тебя отвлекать, но посмотри этот рилс, он как будто про нас.

И присылает видео, где мужчина сидит в кофейне и читает книгу, пока девушка за кадром смеется над его закладкой, потому что это просто чек из магазина.

Комментарий:

— Это ты бы так надо мной шутила.

Я:

— Потому что ты реально используешь чеки как закладки.

Он:

— Экономия — это философия.

Конечно, спорить с человеком, который добровольно уехал жить среди французов, бессмысленно: они могут оправдать что угодно эстетикой.

Дальше начался хаос

Оба продолжили писать.

Параллельно.

Регулярно.

Натурально по графику.

Америка присылает рилс «как приготовить сырники идеальной формы».

Комментарий:

— Я могу научить тебя. Только приезжай.

Франция присылает рилс «как парижане пьют кофе, даже когда у них горит жизнь».

Комментарий:

— Вдвоем гореть веселее. Прилетай.

Я смотрю на телефон и думаю: «Так, Вселенная, это что — международная версия шоу “Холостяк”, только бюджет ноль, а участие — случайно?»

Переписка становится политикой

Америка:

— Хочешь в аспирантуру? Тут отличный кампус, теплый климат, и я научу тебя отличать Феллини от Бергмана по первому кадру.

Франция:

— Не слушай его. Во Франции лучше. Здесь все ходят, как будто они только что вышли из фильма, а ты будешь писать диссертацию, попивая кофе с видом на Сену.

Америка:

— У нас нет Сены, но у нас есть адекватная налоговая система.

Франция:

— И что? У нас зато багеты.

Я: «Ребята, я вообще-то просто спросила, как у вас дела…»

Неловкое виртуальное свидание на двоих

Однажды ситуация стала настолько абсурдной, что оба прислали мне рилсы одновременно — в одну минуту — и оба написали: «Это ты».

Первый рилс — девочка, которая смеется и щурится на солнце.

Второй — девушка, которая делает слишком большой глоток кофе и начинает кашлять.

Я, кстати, была похожа на оба варианта.

В зависимости от освещения и психического состояния.

Дипломатический кризис

Потом они начали… ревновать.

По-настоящему. Через океаны.

Александр Первый:

— А кто тебе пишет вечно в такое время?

Я:

— Люди.

Он:

— «Люди» звучит подозрительно.

Александр Второй:

— А почему ты была онлайн, но не ответила?

Я:

— Потому что спала.

Он:

— В 20:40?

Я:

— Да, я эмоционально устала жить.

Кульминация

И вот оба говорят почти одновременно, будто репетировали.

Америка:

— Приезжай в аспирантуру ко мне.

Франция:

— Приезжай учиться сюда, здесь тебе понравится.

И в этот момент я почувствовала себя не девушкой, а международным ресурсом, который пытаются завлечь страны с разными культурами потребления лактозы.

Америка предлагает сырники.

Франция — сыр.

А я просто хотела мирно жить, пить кофе и не быть объектом дипломатических отношений.

Но пока это была только прелюдия.

До главного выбора.

Того самого, который все ждали: Америка или Франция?

Сырники или круассаны?

Один Саша или другой?

 

ЭПИЗОД: МЕТАНИЯ, ИЛИ МЕЖДУНАРОДНЫЙ ТЕСТ «ВЫБЕРИ МЕНЯ»

Телефон.

Телефон снова.

Telegram, видеозвонок — все одновременно.

Америка присылает рилс про сырники и подписывает: «Я приготовлю их для тебя сам. Только приезжай».

Франция отвечает в двух минутах: «Ты должна попробовать настоящие круассаны. Тут для тебя место».

Я смотрю на экран и понимаю: я одновременно героиня ситкома и трагикомедии.

Каждый день — как тест по выживанию.

С одной стороны — Нью-Йорк, операторское искусство, сырники с идеальной корочкой, видеозвонки, где он улыбается так, что я забываю дышать.

С другой — Париж, кофейни с видом на Сену, книжные лавки, легкая ирония, запах багетов и тот самый способ, которым он умеет смеяться над моей всерьезной драмой.

Я пытаюсь сравнить.

Серьезно.

Америка: тепло, свет, комфорт.

Франция: стиль, кофе, философия.

Я: холод, литература, собственная тоска и шуба из нутрии.

Каждый рилс — как маленькая капля в океане.

Каждое сообщение — как микровзрыв: «Выбери меня. Нет, меня. Нет, меня».

И я отвечаю: «Может, я просто хочу пожить в мире, где никто не конкурирует за мое внимание?»

Видеозвонки превращаются в допрос.

— Почему ты не выбираешь меня? — спрашивает Первый, улыбаясь, а я знаю, что он может снять это на учебный рилс.

— А ты? — спрашивает Второй, с легкой иронией, будто уже все решил, кроме моего ответа.

Я смеюсь.

Я плачу.

Я хочу разорвать телефон на две половины.

Я хочу взять билет и улететь в одну из стран.

Я хочу… просто остаться дома и читать свои книги.

Каждый раз, когда я думаю «ну вот, я выбираю Америку», приходит сообщение из Франции: «Ты точно хочешь пропустить Сену ради сырников?»

Каждый раз, когда я думаю «Франция, круассаны, романтика», приходит рилс из Нью-Йорка: «Я буду готовить их для тебя сам, с утра и до вечера, но только приезжай».

И вот я сижу, окруженная кофе, ноутбуком, смартфоном, письмами и открыткой из Америки, и понимаю: я стою на границе не между двумя странами, а между собой и… всем остальным.

С каждой минутой давление растет.

С каждым рилсом сердце бьется быстрее.

С каждым «выбери меня» я понимаю: я могу выбрать только одну сторону — или выбрать себя.

И тут я смеюсь.

И вдруг понимаю: выбирать между Америкой и Францией — это как выбирать между сырниками и круассанами, когда можно просто быть сытым.

 

ФИНАЛ: Я ВЫБИРАЮ СЕБЯ, ИЛИ МЕЖДУНАРОДНАЯ ДРАМА ЗАКРЫТА

Телефон молчит.

Ну ладно, не совсем — просто я его убрала в сторону.

Америка присылал рилсы с сырниками, Франция — с круассанами, оба писали: «Приезжай!»

Я смотрю на экран и понимаю: если я сейчас выберу кого-то, я стану… героиней чужого сюжета.

А я хочу свой.

Я выбираю русскую зиму.

Холодный ветер, который бьет в лицо и проверяет, есть ли у тебя характер.

Снег, который шуршит под ногами и от которого невозможно спрятаться.

Ту самую русскую тоску, которая одновременно греет и шепчет: «Ты все сделаешь сама».

Я выбираю Литературный институт.

Старые кабинеты, запах книг, скрипучие лестницы и преподавателей, которые могут похвалить, напугать и вдохновить — всё в одном взгляде.

Тут я могу писать, смеяться, плакать и не объяснять никому, почему именно так.

И я выбираю новую шубу из нутрии.

В ней я похожа на боярыню: величественная, немного суровая, совершенно независимая.

Никакой Франции, никакой Америки.

Никаких сырников и круассанов, которые пытаются заменить ощущение дома.

Америка мог бы научить меня идеальным сырникам, Франция — пить кофе с видом на Сену.

Но я научилась ценить другое: свое место, свой холод, свою тоску, свою шубу, свои книги и свой свет.

И знаете что?

Это лучший выбор.

Никто не снимет рилсы про мою жизнь.

Никто не пришлет открытку так, как я сама могу написать себе.

И никто не заставит меня быть героиней чужой истории.

Я выбираю себя.

И это ощущается чертовски здорово.

 

ЭПИЛОГ, ИЛИ КАК Я ОКОНЧАТЕЛЬНО ВСЕ ПОНЯЛА

В какой-то момент я поняла, что больше не могу.

Не в смысле — не могу выбрать.

А в смысле — физически.

У меня одновременно открыты два чата.

В одном — Америка пишет:

— Я узнал, как тебе оформить аспирантуру.

В другом — Франция пишет:

— Я спросил в университете, тебе понравится.

Оба заботливые.

Оба уверенные, что делают мне хорошо.

Оба абсолютно не подозревают, что я лежу на диване и смотрю в потолок, потому что даже сидеть уже тяжело.

Я беру телефон и делаю вещь, которую не делала никогда.

Я создаю групповой чат.

Добавляю туда Александра Первого.

Добавляю туда Александра Второго.

Называю чат «Саша + Саша»(без сердечек, без иронии — уже лень).

Пишу одно сообщение: «Ребята, мне надо, чтобы вы кое-что обсудили между собой. Я пока почитаю».

И кладу телефон экраном вниз.

Через минуту — вибрация.

Через две — еще.

Я не смотрю.

Пью чай.

Надеваю шубу.

Смотрюсь в зеркало и думаю, что в ней я действительно похожа на человека, который может принимать решения — или хотя бы выглядеть так.

Минут через двадцать я все-таки открываю чат.

Там:

Александр Первый: Эм… привет. Ты из Франции, да?

Александр Второй: Да. А ты, я так понимаю, из Америки.

Александр Первый: Она любит сырники.

Александр Второй: Она ненавидит рано вставать.

Александр Первый: У меня хорошая программа.

Александр Второй: У меня — вид из окна.

Пауза.

Александр Второй: Слушай, а ты уверен, что она вообще хочет уезжать?

Александр Первый: …

Три точки висят долго. Очень долго.

А потом приходит последнее сообщение в чате.

От Александра Первого.

— Мне кажется, мы сейчас выглядим как два объявления о вакансиях.

Я закрываю чат.

Удаляю его.

И впервые за много недель чувствую не тоску, не выбор, не драму — а облегчение, такое чистое, что хочется смеяться.

На следующий день я иду по улице.

В шубе.

Снег хрустит.

Мне приходит сообщение.

От одного.

Потом от другого.

Я не открываю ни одно.

Потому что я занята:

я опаздываю в Литературный институт

и думаю о том, как странно устроена жизнь:

два Александра, две страны, два будущих,

а идти мне нужно

в совершенно другую сторону.

Подберите удобный вам вариант подписки

Вам будет доступна бесплатная доставка печатной версии в ваш почтовый ящик и PDF версия в личном кабинете на нашем сайте.

3 месяца 1000 ₽
6 месяцев 2000 ₽
12 месяцев 4000 ₽
Дорогие читатели! Обращаем ваше внимание, что при оформлении заказа или подписки после 15 числа текущего месяца печатная версия журнала передается в доставку позже. Вы получите номер до конца следующего месяца. Цифровая версия журнала, будет доступна сразу в Вашем личном кабинете.

Журнал «Юность» на книжном фестивале!
С 4 по 7 июня в Москве пройдёт 11-й Книжный фестиваль “Красная площадь”! 
Ждем вас в шатре художественной литературы. До встречи!

Приём заявок на соискание премии им. Катаева открыт до 10 июля 2025 года!

Журнал «Юность» на ММКЯ!
С 3 по 7 сентября в Москве пройдёт “38-я Московская международная книжная ярмарка”! 
Ждем вас в Павильоне 57. До встречи!

Благотворительный фестиваль «Звезда Рождества» пройдет
с 12 декабря 2025 по 19 января 2026 в Москве, Костроме и Рязани!