* * *
Лишь краткий миг земной мы все прекрасны.
и чем он так хорош? жирный слизняк с рыбьими глазами. я нашел в соцсети его фотки. их ничтожно мало, он не красавчик. но веселый хотя бы? Но ведь и я тоже! или тебе просто нравятся брюнеты, а я нет? ...10 лет назад мы летали в Италию. везде пахло кофе и сигаретами, а жирным слизняком еще не пахло. как славно было читать эти вывески ТАБАККЕРЕЯ, ПАСТИЧЕРИЯ... наша первая общая заграница — неуклюже прекрасная. нельзя класть сыр в маринару. нельзя пить капучино в обед. нельзя уходить вот так, перечеркнув сапожок на карте мира, а на руке — линию любви. у жирного, наверное, ее и не видно. или же наоборот — у него там глубокая зарубина? все может быть: ведь вы столько лет вместе! ...я и потом ездил в Италию. без тебя. поесть макарон и маритоцци. тебе же нравятся парни в теле? твой смотрит на тебя своим рыбьим взглядом столько лет. мальчик-маринара, одолевший, перевесивший меня когда-то. хочется перемотать нас на 10 лет назад: худые, угловатые, отчаянные, но пока не отчаявшиеся. ...я снова курю, заявляя таким образом о молодости: мне снова 25, я в Римини, ты рядом, и я еще не знаю, сколько таких «ты» успеет появиться, чтобы почить в море. зато как прочен оказался твой толстяк! и ты тоже. вас можно снимать в рекламе суперклея.
* * *
ты не помнишь, как лежит карандаш в руке, как рисуется куб и конус. ты бегаешь по Москве — бешеной собаке всё достраивают новые кольца под и над землей. ты не помнишь первой любви. и второй тоже. только какие-то длительные романы, past continuous. иногда они тянулись, как горячий сыр, и неизменно вязли на зубах. зато ты помнишь, как мама забирала тебя из детского сада, приходила с брикетом мороженого — бананового или клубничного. беззаботность детства слаще всякой любви. первой, второй и даже десятой, которая пока не наступила и не факт, что успеет. «Сто влюбленностей и любовей бешеной собаки» — это подходящее название для повести Маргарит Дюрас. правда, она уже умерла. а и я не вспомню, каким был с тобой и до тебя. и до того прохожего. московское море что-то выводит на песке и тут же стирает написанное — моя память — московское море. московское время говорит: уймись, собака бешеная, всё у тебя есть, только клубничного беспечного тебя с карандашом в руке не существует.
* * *
в первый день лета стоит завести дневник личный или погоды: ночь была длинная. день выдался без осадков. а я составляю списки: написать этому, позвонить тому, купить: кабачки и фарш. небо ясное. про счастье вслух не говорю. фарш поженится с кабачками, а мы с тобой нет. и прольется дождь.
* * *
там за «Солнцем Москвы» вот-вот встанет настоящее солнце. и пока этого не случилось, ты здесь. долго ли, коротко ли. как бы я ни противился, оно появится и злорадно подмигнет. странно, что чертово колесо уподобили небесному телу. а твое вот-вот скроется за дверью. как отследить переход ночи в утро? где разместить погранпост, чтобы дотошная проверка продлевала счастье? чтобы я, как героиня Ренаты, мог сказать: «Я летаю, я в раю» не раз и не два, а десять. вот он, мой потаенный таежный роман. вот оно, лето, бессонное и вдруг такое же долгое, как русская зима, как мое ожидание, как твое послевкусие. металлическое солнце крутится. сколько ему еще? вот бы до конца лета (зачеркнуто: до конца света) не расставаться с тобой.
* * *
китайский отель оказался не очень хорошим, без лоска, уставший, как мы с дороги: я уже воспел этот общий вагон — ковчег, где нам, Белке и Стрелке, нашлись места. я все время кривил лицо, все мне было не так, не так, как в кино, и ехали мы в Купчино, а не в Венецию, хотя и там потом побывали. и вообще все будет потом: и Хаятт с Мариоттом, и кривое лицо распрямится в улыбке. а ты так и останешься в китайском номере — моя юность и злость, холеная нищая Стрелка. не роман, а вальс (собачек). не жизнь, а сказка братьев Гримм. и никакой Венеции, наш поезд прибывает в Торжок. и я улыбаюсь той любви, которую распознал с большим опозданием, спустя восемь бесконечных земных лет.
bonus track
«пусть тебя переделают в Переделкино» — так мне сказала подруга, благословляя в дорогу. тут, конечно, не станешь гендерфлюидом, но в домик Окуджавы заглянуть можно. можно также поваляться в гамаке, натянутом между корабельных сосен. и думать о тебе и почему-то об Ольге Берггольц и Виктории Токаревой, великих здешних обитательницах. что можно сказать в стихах такого, чего нельзя выразить самыми простыми словами? я не знаю, и пока меня не переделали, сообщаю: я тебя люблю.
