В Средние века заниматься науками могли в основном люди знатные и состоятельные, которые за свой счет покупали составляющие для рецептов философского камня и эликсира вечной молодости. Кто-то не покупал — добывал силой: встречались среди аристократов отъявленные разбойники, отголоски деяний которых остались в сказке о «Синей бороде» (во многие рецепты входила кровь чистых жен и невинных младенцев). Потом наступили времена, когда любопытство свое ученые удовлетворяли больше за счет государства и больше не мучили несчастных жен и детей в подвалах своих замков. С другой стороны, власти тоже научились использовать знания ученых как в военных, так и в мирных целях.
Но мы отвлеклись: студентов-биофизиков факультет наш посылал на научную практику: на биостанцию у Белого моря и в городок Пущино-на-Оке.
На Беломорской биологической станции компания была разношерстной : в нашу группу собрались чуть ли не все иностранцы с курса: тут был и мечтательный, пылкий кубинец Хосе, и томная полька Магдалена, и загадочный посланец Ирака Салям.
Жизнь среди сосен, на берегу Белого моря вызвала чудесную перезагрузку сознания. Настолько она отличалась от суеты на паркетах факультета, от зачетов, подготовки к экзаменам и прозябания в библиотеках, насколько горящее в костре полено отличается от головешки.
Издавна просвещение уподоблялось пламени факела. Я свой первый факел пытался смастерить еще в детстве. Мы с приятелями растопили в котле смолу, обмотали тряпкой палку, окунули в чан. Я поджег тряпку, пропитанную смолой, поднял руку в экстазе, потом запрокинул голову, чтобы полюбоваться, как горит мой первый факел… И в ту же минуту горящая смола капнула мне на лоб… Нестерпимая боль заставила бросить факел на землю, я закрыл лицо руками. Хорошо, что смола не в глаз попала!.. Так с той поры и хожу со шрамом над правым глазом. Шрам сей символизирует как тягу к знаниям, так и непредвиденные «сюрпризы» на этом пути…
А через год, в Пущино, практика была «кабинетной». Там находится Институт биофизики, где сам Бог давал студентам возможность «потереться» среди ученых, на людей посмотреть, себя показать, в общем, примерить халаты научных сотрудников. Как школьники в лагере разбиваются на группы по интересам,— так же разошлись и мы по лабораториям. Правда, мне в самом Институте биофизики не нашлось занятия по душе. Я отправился в соседний Институт, который назывался Институтом белка.
Известно, что белком называется не только содержимое куриного яйца, но и почти каждая из десятка тысяч разных молекул, из которых состоит наше тело. Эти самые белки почти всю работу в клетке выполняют, они на девяносто процентов и составляют нашу жизнь. Есть, конечно, еще жиры и углеводы, но те устроены гораздо проще. Я прибился к группе, где занимались структурами белка.
Разные белки по-разному устроены: свернуты, как клубки ниток, сплетены, как многожильные канатики, намотаны на ДНК, как катушки, — и так далее. Главою группы был Валерий Лим, который мог предвидеть, какая ниточка белка в какой клубок свернется. Такие предсказания считались очень нужными в науке.
Я захотел научиться у него искусству предвидения. Оказалось, что в мире этим занималось еще два-три человека в разных странах. Но их предсказания были более простыми, их ожидания можно было запрограммировать на компьютере. А вот наш оракул такое придумал, что его мысли и в программу не очень помещались. Почти по пословице: ни в сказке сказать, ни пером описать… Идея Лима была образной: он считал, что когда какой-нибудь белок в клетке выползает из «машины», которая его делает, он сворачивается в спираль, одинаковую для всех молекул белка. А дальше уже из этой спиральной структуры каждый белок ищет свой путь — куда ему захочется. Так люди, родившись, оказываются еще на какое-то время привязанными пуповиной к матери. Для всех белков роль такой «пуповины» играет эта самая спираль.
Чтобы изучить структуры разных белков, мой шеф паял из проволочек модели. Каждая связь между атомами занимала примерно сантиметр в такой модели, а сами белки были примерно по полметра в диаметре. В качестве курсовой работы он и мне предложил спаять модель белка. Был этот белок небольшой, чуть больше ста звеньев, но очень важный — он отвечал за передачу энергии в клетке.
Я вооружился паяльником и проводил целые дни и длинные осенние вечера в лаборатории, гнул медную проволоку, отрезал кусочки — и шаг за шагом припаивал друг к другу звенья белковой цепи… Часами напролет совал пальцы и жало паяльника между уже «готовыми» — спаянными атомами модели, искал те самые зазоры, в которые надо было поместить другие атомы…
Природа не терпит пустоты. Я постепенно на собственном опыте убеждался, как плотно все сбито в мире, как один атом касается другого, одна химическая группа «караулит» другую — и при первой же возможности эти группы стараются установить связи, «протянуть друг другу руки», соединиться, сцепиться… Потому что обычно белку не за что цепляться — он находит силу в самом себе: собирается так, чтобы быть прочнее, устойчивее и с успехом делать всю ту работу в клетке, которую от него ждет сама жизнь. Осознание этой мудрости белка стоило мне и обожженных паяльником пальцев, и часов бдений над проволоками — всех усилий, потраченных на курсовую.
Пока руки работали над моделью, голова оставалась свободной — и в эту «пустую» голову влетали мысли из других сфер. Почти каждый ученый считает, что он разбирается в музыке, живописи, поэзии — и тем более в спорте! Так думал грешным делом и я — и потому имел немало тем для бесед со своим шефом. Засиживаясь за паянием, мы с ним разговаривали и спорили о многом — но расстались по-дружески.
Наука любит разоблачать, видеть суть и строить схемы. Своего бывшего шефа я иногда встречаю. Хотя идеи и предсказания Валерия Лима продолжают жить, место работы ему пришлось-таки сменить: он неосторожно поговорил о чем-то с директором Института белка, академиком и т. п. и т. д., а такие разговоры бывают опасны.
Со временем Ирак запылал в войне, в Польше начались волнения, которые привели в конечном итоге к падению советской системы, а Куба оказалась чуть ли не единственной страной, верной идеалам социализма.
Мои сокурсники-иностранцы к тому времени разъехались по всему миру. Некоторые сменили профессию. Например, Магдалене пришлось стать переводчицей (наука обнищала, как и у нас) — она поднимала двоих детей в ситуации, когда мужа посчитали русским шпионом и не хотели брать на работу.
Когда двадцать лет спустя я приехал на встречу писателей в вольный город Гданьск (Данциг), с которого началась не одна революция и война, ко мне почти через всю Польшу примчалась наша Магдалена.
Дружеские связи, возникшие очень давно, в студенческие годы, оказались не менее прочными, чем спайки между медными спиральками в той модели белка.
Мы стали обмениваться в коммуникаторе фотографиями своих детей с бывшим студентом из Ирака, а ныне заслуженным профессором химии в Швеции Салямом Эль Карадаги, писать научные статьи вместе кубинцем с Хосе Касересем, при первой же возможности восстанавливая связи…
Со структурой белка я справился тогда за месяц, загнул и припаял как надо все его цепи. Можно было считать, что поездка на практику вполне удалась. Я вынес самое светлое впечатление от города ученых Пущино и укрепился в желании проводить вечера в лаборатории.
Но только больше никогда не паять спирали белка.
