Рассказ
— Я тебе говорю — вон, в ихнем-то поселке, что за овражком, опять стреляли. Говорят, Иваныча дома-то все нету. А я тебе говорю — опасно, Галенька, опасно. — Баба Валя громко прихлебнула из чашечки, а потом добавила: — Ну, куда тебе одной-то, милая. Ну куда? И Вареньке твоей скоро в школу идтить.
— Через год только, — ответила мама.
Варя замерла на печке, подслушивает.
— Через год. А я тебе что и говорю — ты подумай. Вон, крыльцо-то у вас тоже уже покосилось. Это я старая, чего мне. Ну, как же ты одна теперь будешь все это, без…
Мама уронила ложку и закрыла глаза. Губы ее задрожали. Только слышно, как по комнате летает муха. Как застыла она теперь маленькой точкой на бирюзовой занавесочке, будто неживая.
Тихо в доме. Вдруг затрещали под бабой Валей половицы.
— Ой, тьфу. Опять, видно, летят железяки эти, ну как их там. — Она схватилась за подбородок. — Пойду я. Поздно уже.
Скрипнула калитка и в своем распахнутом вздохе застыла. Варя обернулась в сторону дома — солнце в окне. Там потертый образок с пробившейся леденцовой смолой и на печке рыжик. Нарисованный. Ее. А где-то за рубцовской избой у дальнего потрескавшегося забора видится он — стеснительный и робкий, с красными рукавицами, — Петя. «Не мерзни, Петя. Иди домой», — сказала про себя Варя и отвернулась. Нет ведь никакого больше Пети. Также увезли в город. Насовсем.
Вот уже поле — белая гладь, редкий ветер. Варя втягивает шею и боится потерять мамину руку. Здесь только шаги, разбивающие белую тишину, и черная полоса дороги все ближе и ближе.
— А вот и мы, — вдруг сказала мама.
Варя увидела большие мужские ботинки и боялась поднять глаза.
— Ну, привет.— Мужчина в скрипящей кожаной куртке влажно поцеловал Варю в щеку. — Не помнишь меня?
Холодный и шершавый.
За мужчиной машина.
«Неужели сядем?» — ужаснулась от восторга Варя.
Взвизгнула дверка на морозе. Сели.
В машине пахнет сигаретами.
Как быстро растворился дом в неразборчивом силуэте деревьев. Все меньше и дальше. Теперь дом — лишь черная точка посреди белой зимы. Вдруг из тишины пробился неловкий треск радиоволны. Слова неразборчивые, рвутся пунктиром.
— У нас в городе совсем по-другому, — вздохнул мужчина. — Вот ты, Галь, о чем мечтаешь?
— О чем я мечтаю? — как будто сама себе удивилась мама.
— Ну, о чем. Новое платье, туфельки-дрюфельки… Мужика хорошего, да вот чтобы с деньгами и квартирой. Ну, ты понимаешь. Так вот, это у нас все есть. Да… Это тебе не вот эта вот глухомань. — Он как будто хотел маму разозлить. — Не сарай, короче, с двумя бабками по соседству. Ты-то, Галь, женщина красивая. Найдешь хорошего. Вся жизнь впереди. Ну или…
Мужчина хотел еще что-то сказать, но вдруг из ниоткуда опять пробилось радио.
— Мы остановимся у подруги, а дальше поглядим, — тихо ответила мама, перебивая дяденьку из песни.
— Мам, а Ялта — это где? — вдруг спросила Варя.
— Далеко, очень далеко.
— А мы далеко едем?
— Ты спи, Варюш. Закрой глазки и спи, нам еще ехать и ехать. — Мама погладила Варю по кудрявой макушке и притянула к себе.
— А там будет хорошо, как у нас дома?
Мама не ответила. Мужчина повернулся к Варе и весело подмигнул. И тут как вырвалось у нее, как пролилось — рвано, некрасиво. Губы задрожали, втянулись крепко. Щеки горят.
Остановились на обочине.
— Болит что-то? — волновалась мама. — Укачало… тошнит? Плачешь-то чего?
Варя качала головой. Потом вдруг:
— Мама, я умру… Я точно знаю, что умру!
— Дыши, дыши воздухом. Слышишь меня?
Дяденька скрипел снегом и курил.
Постояли немного. Потом мужчина и мама глазами сказали что-то друг другу, и все снова сели в машину.
— Ну, чего ты, Варюша? Чего, милая? — Мама еще крепче обняла Варю и закрыла глаза. Что-то запела тихо-тихо и грустно, укачивая.
Варя смотрела в окно: редкие березки расплываются в сумеречном пространстве.
Вдруг что-то вспыхивает вдали над заснеженным лесом.
— Ух ты, фейерверк! — радуется мама.
— Какой фейерверк? — удивляется мужчина. — А-а, ну да… фейерверк.
— Фейерверк же только в Белгороде бывает, — удивляется Варя.
— Везде бывает… Спи уже.
А спать совсем не хочется. Только устало покачивается лягушонок над лобовым стеклом. Влево-вправо. Влево-вправо. Влево… И снова мужской голос о чем-то долго говорит…
Свет робкий, как в сказке — спугнуть страшно. В воздухе прохлада, и дышится глубоко. Варя идет по сырой траве. Она совсем хрупкая маленькая девочка в желтом дождевике. Еще немного — и перед ней знакомая запятая пруда. Мелко хлюпают у берега редкие капельки. «Как будто роса. И утро», — подумала Варя и бросила камушек в воду.
— Один, два… Еще разок — один, два, три… Один.
Гладь воды выгибается кругами. Мутно у берега. Лишь тишина на мгновение стала такой большой, будто и нет ничего — только вода, редкие березки и маленькие лягушата в траве. Кап-кап. Кап-кап. Кап.
— А-а-а-а-а, — вдруг откуда-то из-за кустов вылетел Петя. Травинки запутались в его волосах. — Ну чего ты, совсем не страшно, что ли?
— Совсем. Ты мне всех лягушек распугаешь. — Варя сделала такое лицо, какое бывает у девочек, когда они рады, но боятся спугнуть эту неожиданно пробившуюся взрослость.
— Ну-ка, и сколько же их?
— Не скажу.
— Души их, души! — маминым голосом говорит Петя. — Душно тут…
«Это же сон», — сама себе говорит Варя. И снова видит глаза мальчика — такие васильковые, задумчивые, будто впервые заметила. Петя смеется по-детски, легко. Никогда она почему-то раньше не замечала, как весело разливается его смех и отдается мягким эхом по лесной опушке. Только брови напряжены. И будто кувшинки у берега что-то знают — покачиваются, кивают. Уже такой взрослый он — Петя.
— Кто последний, тот и водит, — крикнул он и бросился в сторону домов.
Варя медленно идет по густой траве. Травинки щекочут ноги, все та же прохлада вдоль берега, а внутри как-то уже совсем по-другому, тепло. И дождь как будто закончился. Тропка узкая-узкая, тянется, путается красной ниточкой. Вот уже клубочек в руках Вари. Мимо большой крапивы аккуратнее, чуть дыша, запетляла она. Журчит ручеек вдалеке. Вот на ветке что-то застыло алой ягодкой. Подбежала ближе — рукавица. Как в мягкой колыбели ее укрывают еловые ветви.
— Ва-а-арь, а ты знала?.. Лягушки спят с открытыми глазами, — гулким эхом пролилось откуда-то из густой чащи леса.
Варя потянулась в сторону рукавицы. Что-то сжалось внутри, кольнуло — она крупно вздрогнула и проснулась.
Темно. Сердце мамы стучит медленно и ровно. Спит. И дышит она совсем мягко. Варя подняла голову на тусклый огонек под потолком и в зеркале увидела глаза мужчины. Смутилась, заморгала в окно — на редкие темные ели и их слипшиеся макушки. А ведь не такой он и холодный. Глаза добрые.
«…Система ПВО над Белгородской областью, — прорывается из радиоприемника. — Это второй беспилотник самолетного типа, сбитый над территорией региона с начала суток».
Медленно падает снег и в этой своей стихийной ряби, у одиноких фонарей, превращается в свет. Где-то под этим снегом все та же крапива, те же сонные березки, сиротливо покачиваясь, спят в ожидании чего-то. И летний пруд, заросший и обмелевший, застыл в тесноте льда.
— Дед какой-то идет, не знаю его, — вдруг сказал мужчина и прибавил скорость.
Варя оглянулась на темную удаляющуюся фигурку. Что-то знакомое показалось в ней. Варя уткнулась в плечо мамы и, тихо вздохнув, закрыла глаза.
