— За ним есть кому присмотреть, когда…
Врач не договорила, но было понятно — интересуется, кто присмотрит за сыном, когда мы с мужем отправимся на тот свет, сыграем в ящик, умрем, кокнемся, откинемся, скончаемся, испустим дух. Вопрос мог бы показаться чересчур личным, но по давности знакомства не был таковым. Разве что разбудил тревогу, мою вечную спутницу.
— У нас есть старшая дочь. Но, конечно, не хочется вешать на нее присмотр. Пытаемся сделать все, чтобы этого не произошло.
Ангелина Сергеевна кивнула и улыбнулась.
— Хорошо, когда есть на кого оставить. Что ж, попробуем новую медикаментозную схему. Занятия с психологом, логопедом продолжаете?
— Плюс сенсорная интеграция, ЛФК, бассейн, школа.
Врач нахмурилась.
— Не многовато? Ребенок может быть перегружен, от этого и протестное поведение. Надо давать ему отдых, время для игр.
— Он не умеет играть, — сказала я.
Доктор моргнула.
— Стараемся не перегружать, берем занятия, которые любит. Извините, мне пора забирать его из школы.
— Давайте снова попробуем курс кортексина, повторим через полгода. — Ангелина Сергеевна принялась быстро писать в назначении. — Между ними месяц фенибут, начнете по состоянию и по своему желанию. Сейзар оставим. Рисперидон пока отменим. Помните график выхода из препарата? — Она взглянула из-под обесцвеченной челки. Я кивнула.
Она принялась расписывать схему, и на несколько минут наступила тишина.
Каждые три-четыре месяца мы приходили «показаться». Врачу на вид было около тридцати, шесть из них она наблюдала сына. Она выглядела усталой, но не раздраженной. В начале нашего пути она была молода, задорна и оптимистична, как, впрочем, и мы. Сейчас Ангелина Сергеевна казалась задолбанной, на той стадии, когда все надоело, но людей еще не ненавидишь. На прошлом приеме она призналась, что подумывает уйти.
— Если не будет изменений, то что? — не удержалась я от вопроса, на который у врача заведомо не было ответа.
Она бодро ответила:
— Попробуем еще что-нибудь. Мозг развивается, взрослеет. Бывает так, что препарат, который в раннем возрасте не действовал, хорошо работает в более старшем. Вам сколько сейчас, напомните?
— Восемь. Почти девять. — Я взяла назначение и поднялась со стула.
— В следующий раз приводите сына. Вообще на прием надо бы всегда приходить с ним. — Ее слова прозвучали для меня как упрек.
— Толку-то, — чересчур резко ответила я и тут же пожалела о своей грубости. — До свидания.
— До свидания, — ответила врач.
В узком петляющем коридоре с хаотично расставленными скамейками сегодня было многолюдно. Какой-то ребенок выл, забившись в угол. Другой скакал, перебирая пальцами. Девочка лет десяти громко читала наизусть «Айболита» голосом, который походил на безэмоциональную озвучку навигатора: через двести метров поверните налево. На всех условно больных с опаской взирали условно здоровые дети с родителями, пришедшими в психиатрию за рутинными справками.
Я прошла к лестнице, привычно в свой голове желая, чтобы им, скачущим и воющим, нашлась волшебная таблетка и их родители обрели счастье и покой. Любопытно, что самой себе я никогда не желала такой таблетки, потому что достоверно знала, что ее не существует, и не купалась в ложных надеждах. Мы с мужем вдоволь наплавались в них. И врачи, и специалисты со всех сторон говорили, что еще чуть-чуть, вот за поворотом… Статистически они были правы, большинство детей с задержкой развития выравнивались к трем, к пяти, к семи годам. Мы попали в неудачливое меньшинство.
До школы было минут пятнадцать, но ночью подморозило, а сверху насыпало снега, и машины на улицах превратились в неловких, неповоротливых жуков, то и дело пугливо замирающих друг перед другом.
На повороте на Невский написала дочка:
«Мам, в чате пишут, что Bz выходит в приемлемые минуса! Прет солнечный ветер из дыры!»
«Напиши по-человечьи», — попросила ее я.
«Может быть сияние на нашей широте!!!»
«Понятно. А что по небу?» — уточнила я.
«Сейчас позырю», — брякнул мессенджер. Ответ застал меня на парковке у школы. — «Вроде Ладога чистая и Кронштадт. Поедем?»
«Посмотрим», — набрала я сначала, но потом стерла и отправила «ага».
В ответ дочка принялась присылать радостные стикеры. Я слышала, как вибрирует телефон, пока шла ко входу, словно все эти зайчики, котики и крокодильчики сыпались прямо мне в карман.
Месяца два назад она нашла группу охотников за северным сиянием. Оказалось, что и у нас, в Ленобласти, его можно увидеть, нужно только знать, когда и где смотреть. Сезон начинался в сентябре, и с тех пор мы сделали четыре ночные вылазки, поддавшись прогнозам из чата. Дочка называла нас охотницами за северным сиянием, хотя мы ни разу его не видели. Аврора Бореалис оказалась коварным природным явлением. Мы мчались в Кронштадт, где оно прогнозировалось, но охотники, находившиеся там на точке наблюдения, писали, что дуга уже ушла. Мы разворачивались и ехали в Токсово, но пока прибывали на место, сияха уходила и оттуда.
В реальности процесс был мало захватывающим: поздний выезд, остановка в местах подальше от фонарей и засветов, блуждание по морозу с телефоном: сияние лучше видно через камеру. Охота длилась несколько холодных, унылых часов. К двенадцати ночи дочь засыпала, а я ждала еще немного и ехала домой.
Оставалось только смотреть фото от более удачливых коллег по хобби. К зиме мой пыл поутих, а вот дочка каждый день смотрела прогноз в чате. Я поддерживала ее детский интерес и готова была ездить ночами за город сколько угодно.
Когда я вошла в школу, прозвенел звонок. Холл был полон родителями, бабушками и дедушками. Ближе к турникету сидела группка, ждавшая самых тяжелых детей, находившихся на индивидуальном обучении. Их приводили учителя, чей урок был последним. Родители индивидуальщиков держались вместе и были в большинстве веселыми, приятными людьми, но я сторонилась их, хоть поначалу они пытались вовлечь меня в общий разговор и в походы в ближайшую булочную, пока дети на уроках.
Меня пугали именно что бесконечные разговоры о диагнозах, причинах, коррекции, навыках самообслуживания и, конечно, о будущем. Мой психолог говорила, что мне необходима среда, в которой можно обсудить любые вопросы и высказаться, не боясь осуждения и непонимания, но меня не тянуло ни обсуждать диагноз, ни высказываться. Слова потеряли смысл еще до того, как исчезла надежда. Последняя держалась изо всех сил, но испарилась в семь лет сына. По этой причине я не любила пересматривать фото и видео, где он младше. В каждом кадре, движении и наших словах было ожидание, что вот-вот, после очередного курса лекарств или реабилитации, ребенок очнется, вернется в себя из далекого заколдованного царства.
Телефон в кармане все еще радостно булькал дочкиными стикерами, и, отвлекшись на них, я подошла к группке индивидуальщиков слишком близко и услышала их разговор.
— У нас два младших, но кто знает, как у них жизнь сложится, — говорила красивая женщина лет сорока пяти.
— Я своим сказал: отдавайте в интернат, если крякну. Нечего себе жизнь портить, — заявил полный мужчина.
— Да вы что?! Они же братья и сестры, — возразила ему бабушка, в волнении касаясь его руки. — Это же семья, надо помогать друг другу.
— Помогать — надо, а жизнь положить на инвалида — нет. Пусть в интернате навещают, — отрезал толстяк.
— Вообще да, сдать в интернат — не значит бросить, — вмешалась еще одна мать. — Выбрать хороший, навещать, на выходные забирать, в отпуск возить.
— Все равно: с глаз долой — из сердца вон, — волновалась бабушка.
— А вы что предлагаете? — спросил толстяк.
— Как «что»?! Семья мы или нет. Если братья-сестры есть, то забирать, заботиться, как еще.
Толстяк фыркнул и взмахнул руками.
— Что вы руками на меня машете? Вот вы, например, не дай боже, шею сломаете и сляжете, будете рады, что вас жена в интернат сдаст?
— Рад, может, и не буду, но пойму, — отрезал толстяк.
Их диалог был прерван вышедшими детьми. Сразу стало шумно, родители одевали детей, одновременно разговаривая с учителями.
Вышли организованной группой первоклассники со своей учительницей. Это была другая категория детей. Нарушения интеллекта и поведения небольшие, позволяющие учиться в классе, сидеть за партой и выполнять задания. Многие из них неплохо разговаривали.
Потом в холл ворвались старшие классы. Мне нравилось смотреть на них. Они приходили и уходили из школы самостоятельно, разговаривали, шутили, бесились, как самые обычные дети. При виде их ко мне возвращалась колеблющаяся надежда, которую я прогоняла, но все равно радовалась, глядя на ребят.
Наконец вышел сын со своей учительницей. Я отправила его за одеждой в гардероб, и он, к счастью, направился именно туда, не забыл по дороге, зачем шел, и не убежал погонять по школьному коридору. Учительница принялась подробно рассказывать, что именно делали на ее уроке и что не получилось. Не получилось у них примерно все, и она давала советы, рекомендации и прочее. Насыпала их щедро, и, чтобы выполнить все, о чем говорилось, потребовалось бы перестать делать то, что она рекомендовала еще вчера. Я никак не могла привыкнуть к этому положению дел и чуть не каждый день бросалась выполнять упражнения, они прибывали и прибывали, дергала мужа и добавляла упражнений в часть занятий, которые он делал с сыном. В итоге муж потребовал перестать хвататься за каждый совет, как за спасительную соломинку, потому что они не меняли общей картины.
Муж вообще относился к ситуации со здоровым оптимизмом. Не скатывался в панику и тревожное расстройство. Возил на занятия, выполнял предписания. Его частью было медикаментозное лечение, и он катал сына на бесконечные обследования, анализы, по титулованным и обычным врачам. К психиатру он тоже ходил с сыном сам, но сегодня наложилась важная встреча.
Пока учительница говорила, сын появился из гардероба с одеждой в руках, положил ее на скамейку, а потом, бросив на меня лукавый взгляд, рванул обратно к турникету, пролез под ним и побежал вдаль по длинному коридору. Несколько следующих минут я возвращала ребенка в холл — сначала догоняла, потом уговаривала перестать валяться на полу, а когда уговорила, он подскочил и рванул по коридору обратно к турникету.
Спустя еще десять минут беготни по холлу и моих напоминаний, что следует одеваться (родители «тяжелых» поинтересовались, пробовали ли мы АВА-терапию, и мой ответ, сколько на нее было потрачено, был встречен дружным понимающим смехом), мы вышли наконец из школы.
— Сейчас заедем за сестрой, потом домой, — сказала я сыну.
Я привыкла говорить ему, что мы делаем и что будем делать, как рекомендовали специалисты, но он не реагировал.
— Умеет говорить, но не разговаривает, — обычно отвечала я на вопрос о речи.
Знающие люди кивали, а те, кто не в теме, задавали вопрос, как такое возможно, и я пускалась в долгие объяснения, из которых, будь я на месте спрашивающего, ничего бы не поняла.
— По матеше пять, а по географии два, но я пересдам! — пропустив приветствие, затараторила дочь, садясь в машину. — Обещают крутейшую суббурю!
— Они каждый раз обещают, — проворчала я, выруливая из сугроба.
— Сегодня — точно! — Дочка фонтанировала энтузиазмом, и было понятно, что от поездки я не отверчусь.
А это значит поздний выезд, ожидание на морозе и возвращение глубокой ночью. Дочка уснет в машине, а я завтра буду невыспавшаяся и с головной болью.
— Привет, Селедочная Креветка, — поприветствовала дочка сына, потянулась и сорвала шапку с его головы.
Он издал возмущенный возглас и сделал то же самое с ее шапкой. Потом они завозились, пихая друг друга и вереща. Они обожали друг друга с детства и играли, насколько сын мог вовлечься в игру. В основном гонялись друг за другом по дому с воплями. Она придумывала ему по нескольку прозвищ в день: Клевый Селедочник, Мухоловкин, Плодожорка Мясистая, Мелкая Кабанина.
Дальше покатился наш обычный день: обед, домашка у обоих детей, после нее дочка убежала в кружок конструирования, а я, дав сыну отдохнуть, принялась учить его отвечать на вопросы «да» или «нет». Делалось это так: брались заранее приготовленные фишки со словами «ДА» и «НЕТ». Потом я показывала сыну, например, карандаш, и спрашивала, банан ли это. Его задачей было показать на фишку «НЕТ», одновременно говорить и отрицательно мотать головой. Даже зная правильный ответ, сын путался в словах, забывал то показывать, то говорить, то кивать.
Примчался муж, заряженный удачной встречей с клиентом и полученными результатами генетического исследования.
— Собирайся на спорт, — скомандовал он сыну, и пока тот переодевался, принялся пересказывать результаты экспертизы.
В заключении было сказано, что речевая и психическая задержка, аутичное поведение, синдром дефицита внимания не обусловлены генетически.
— Генетика чистая, — заключил муж.
— И чему ты радуешься? — спросила я.
— Еще одну причину исключили, — ответил он.
— У тебя уже причин не осталось, что тут хорошего, — возразила я.
— Ну смотри, — возразил он и принялся перечислять: — Еще раз ЭЭГ после сейзара, и МРТ уже пора перепроверить. И не пробовали стволовые и микробиоту.
Сын пришел из детской одетый в спортивную форму и стал надевать верхнюю одежду, а муж ему помогал.
— Перестань помогать, — привычно сказала я, и он тут же прекратил.
Муж был в нашей команде оптимистом, исследователем, а я — тревожной королевой рутины. И меня не отпускал вопрос, заданный врачом и разговор в холле.
— Как он будет жить, когда нас не станет? — в тысячный раз спросила я.
Муж помогал сыну выпутаться из штанины, болтал его ногой и одновременно отвечал мне по отработанной успокоительной схеме:
— Как-нибудь будет. К тому времени все поменяется.
Они справились со штанами и перешли к куртке, и муж снова забыл, что ребенка нужно приучать к самостоятельности, и сам его одевал.
— Нас не будет — у него сестра вообще-то есть.
У меня внутри закипело несогласие, это было чистое, кристальное чувство из глубин души, которое появлялось в ответ на любую несправедливость. Он впервые озвучил очевидную мысль, которую я боялась не то что произносить вслух, но прокручивать в голове.
— У нее должна быть своя семья и своя жизнь, — пронегодовала я мужу.
— Все нормально будет. И вообще. Денег заработаем, чтобы всех обеспечить.
Муж поцеловал меня и попрощался, а сын эхом повторил:
— Пока.
Оптимизм мужа подпитывал меня, только когда он находился в радиусе метров десяти, иначе появлялись сомнения.
Не тратя драгоценных минут, я села работать за ноутбук. Сегодня работа была захватывающей: глава, в которой маньяк похищает и убивает собственную невесту, но герои находятся в неведении и ищут ее вместе с убийцей. На моменте, когда герои сворачивали поиски, вернулась дочка.
— Ну что, поймали они его? — спросила она, имея в виду маньяка.
— Нет, его не поймают, — ответила я.
— Так и останется? — удивилась дочка.
— Его главная героиня убьет, и все закончится.
— Ну тогда хорошо, — одобрила она и уселась с книжкой в своей комнате, но я знала, что в книге спрятан телефон.
Муж с сыном вернулись в приподнятом настроении. Сын занялся любимым делом — разглядывал узор на ковре в гостиной, бесконечным монологом повторяя фразы из любимых мультиков. Не дожидаясь моего вопроса, чего он явился такой радостный, муж сказал:
— Тренер считает, наш товарищ готов к спортивной секции. Советует посмотреть, что есть возле дома. Говорит, он уже все спокойно делает и понимает. А там можно и на соревнования. — Он прямо-таки фонтанировал оптимизмом.
— Да что соревнования, олимпиаду, — съязвила я.
— Паралимпиада бывает! — не поддавался муж.
— Иди, веди в душ этого спортсмена, — сказала я.
Мы занимались обычной вечерней рутиной, и я не напоминала дочке о базальных минусах и о солнечном ветре из какой-то там дыры, но она, помывшись и почистив зубы, принялась тепло одеваться: термобелье, брюки с начесом.
Мы вышли из дома, когда муж читал сыну книжку. Сын не слушал, но наш папаша не сдавался и читал ему каждый день.
— Охота начинается! — воскликнула, пристегиваясь, дочка.
— Охотницы доморощенные, — ответила я, зевая. — Куда едем?
— Пишут, что на Ладоге чистое небо.
— А сияние-то есть?
— Пока нет. Но оно точно будет, — заверила она на всякий случай, потому что мы проехали только до ближайшего перекрестка и был риск, что я передумаю и решу вернуться домой.
Термометр показывал минус десять градусов за бортом. Пошел мелкий снег, который задувал ветер прямо в лобовое стекло, и создавалось впечатление, что мы летим на космическом корабле навстречу звездам.
— Включить музыку охотниц, — дала команду я.
Дочка включила радио и перемотала на рок-волну. Под нее мы выехали за город в сторону Ладоги.
— Где кто находится? Чтобы нам не стоять вдвоем в лесу, — спросила я.
Дочка принялась изучать чат.
— В поселке Морозова на том месте, где мы были в прошлый раз. И почти все, кто был в прошлый раз.
До поселка добрались к десяти вечера. Здесь не было ни снега, ни облаков. На знакомом нам споте — точке наблюдения без засветов — стояло несколько машин, и на берегу Ладожского озера кучковались старые знакомые и новые незнакомые люди, тоже охотники за северным сиянием. Беседовали о путешествиях, ресторанах, местах встречи Нового года — обычный разговор среднего класса. Обсудили погоду, подарки и немного войну. Разговор затух, потому что знакомы все были в большинстве только виртуально. Все время кто-то нацеливал в небо над Ладогой телефон или фотокамеру. Невидимое глазу сияние можно было увидеть и сфотографировать на телефон. С этим нам тоже не везло прошлые разы. Но и сейчас телефоны не видели никакого сияния — только чистое небо и кристально блестевшие в нем звезды.
Мы провели на этом споте час, большую часть просидели, греясь в машине, потому что на берегу было минус пятнадцать и сильный ветер. Съездили в супермаркет за сладостями и кофе и вернулись к коллегам по охоте. Сияния все не было, хотя в чате сыпались сообщения, что суббуря разыгралась неслабая и вот-вот все начнется.
Находящиеся на другой площадке неподалеку охотники, в поселке Назия, написали, что повисла вяленькая дуга, видимая через телефон. Мы с дочкой решили ехать туда, чтобы увидеть хоть что-то.
— Вяленькая дуга — это тоже северное сияние, — успокаивала я себя вслух, пока мы ехали. — Посмотрим хоть что-нибудь, а потом поедем еще.
— Хочу увидеть такое, когда и зеленый цвет, и желтый, и красный, — сообщила дочка в сотый раз.
— Поймаем, — ответила я тоже в сотый раз. — Жизнь длинная.
Через полчаса мы были в поселке. Время подобралось к половине первого ночи. Точка наблюдения представляла собой кусок берега Ладожского канала между домом за высоким забором и лодочным сараем. На пятачке бродило несколько охотников, и я припарковалась рядом с их машинами.
— Зая, приехали, — сказала я и, повернувшись к дочке, увидела, что она спит.
Я не стала пока будить ее, вышла из машины и направилась к берегу.
Пока мы ехали, сияние стало видно невооруженным глазом. Дуга представляла собой линию, висящую высоко над горизонтом, — слабое зеленое свечение. Словно нарисовано сильно разбавленной акварелью. Мелькнула мысль, что не знай я, что это северное сияние, никогда бы не догадалась, что это именно оно.
— Наконец-то, — сказала сама себе, испытывая некоторое облегчение от того, что цель наконец достигнута, но и разочарование от того, что никак ею не впечатлилась.
Через камеру телефона свечение было ярче, но никаких других цветов, кроме зеленого, не было. Дуга меняла размер и интенсивность свечения, то поднималась, то опускалась. Спустя минут пять, пока я раздумывала, будить ли ради нее дочь, она исчезла. Все охотники, кроме двух китайских туристов, делавших фото на что-то, похожее на телескоп, уехали.
Я вернулась в машину, и от хлопнувшей двери дочка проснулась.
— Сияния уже нет, — сообщила я.
Она завозилась, доставая из кармана телефон, и принялась изучать чат.
— Пишут, что надо подождать, если есть возможность.
Она смотрела на меня умоляюще, длинно моргая.
— Ты же спишь, какая тебе возможность, — возразила я.
— Подождем еще!
— Завтра в школу, — слабо протестовала я.
И мы остались. Допили кофе и доели все, что купили на предыдущей остановке.
— Давай сходим в планетариум? — предложила я. — Видела, там есть программа, где показывают северное сияние. Что-то про слои атмосферы.
— Давай, — ответила она. — Только все вместе, с папой и Мохнатой Мухоловкой.
— Мухоловка не высидит программу, зайка. К тому же он не поймет ее.
— Ну и что, — нахмурилась она. — Мы же семья, а ходим везде вдвоем.
Меня резануло ее «семья», сказанное с интонацией той бабушки из школы.
— Он будет шуметь и мешать другим зрителям, — продолжила я.
— Тогда выйдем из зала, — уверенно сказала она. — И ты обещала, что вчетвером сходим в бассейн. Еще осенью.
— Помню. Никак не получается, у Селедочника каждый день занятия.
— Зачем ему заниматься так много?
Я вздохнула.
— Мы с папой пытаемся его вытянуть, чтобы он мог жить самостоятельно.
— Ты же говорила, он вряд ли станет обычным.
— Еще есть шанс. Если не получится, тогда он будет жить с нами и мы будем о нем заботиться, — ответила я.
— Я тоже буду заботиться, — сказала дочка.
Меня испугала уверенность и какая-то предопределенность ее слов.
— У тебя должна быть своя жизнь и своя семья, — поспешно ответила я.
— Мы все — семья, — сказала она и откинулась на сиденье.
— Пойду посмотрю через телефон, — сказала я, поспешно выходя из машины.
Уверенность дочки объясняемая тем, что она не понимала, о чем говорила, пугала не меньше печального будущего сына. Мысли, что дочь может посвятить жизнь уходу за собственным братом, как будто отнимали у меня единственного здорового ребенка.
Успокоившись, я посмотрела на небо через камеру — снова ничего. Китайские туристы пили чай из термоса. Вернувшись в машину, я нашла дочку спящей. У нее был усталый вид — мешки под глазами и просвечивающая петербургская бледность. Она уставала от сложной программы в гимназии, от дополнительных занятий, которые не хотела бросать. Вечерами сын начинал кричать, она никогда не жаловалась и, видимо, воспринимала шум как должное, но он не мог не сказываться на ней.
Улетев мыслями далеко, я забыла о сиянии. Читала книгу и смотрела, как спит дочка, все больше наливаясь сочувствием и жалостью. В два ночи чат охотников за сиянием запиликал. Выкладывали фотографии и видео, поздравляли тех, кто дождался.
Я вышла на спот и шла запинаясь, подняв голову вверх и не в силах оторваться от неба. Китайские туристы бегали по берегу и восторженно кричали. Один звонил с видео и показывал небо какому-то далекому собеседнику.
По всему куполу неба метались белые сполохи. Они были не похожи ни на что, что я видела раньше. Никакие диковинные лампы, ни молния, ни лунный и солнечный свет не давали такого нежного, осторожного, почти неуловимого сияния. Призрачные белые вспышки охватывали небо то тут, то там. Это сияние не висело размытым пятном на одном месте. Оно полыхало по всему небу так, что человеческий глаз не мог охватить его целиком. Бриллианты звезд и белые вспышки.
Рраз! — полоска света прочертила дугу в небе, и моя тревога, накопившаяся за годы, ослабла, рассеченная сиянием. Раненая, она отползла подальше в свой темный угол. Тревога окрепнет и вернется, несомненно, но сейчас она побеждена.
Два! — низко над горизонтом поочередно вспыхнули и погасли десятки малых вспышек. Они словно бы прокололи пузырь страха, висевший в груди, и страх сдулся, вылетел на морозный воздух и осел на землю.
Чат вибрировал в моем кармане. «Такое можно увидеть только раз в жизни, вам всем очень повезло. Это редкий вариант суббури», — было последнее сообщение от админа. Я очнулась и бросилась к машине. Открыв пассажирскую дверь, затормошила дочку.
— Зая, зай, — прошептала я.
Она застонала во сне и повернулась ко мне, одновременно подкладывая руки под голову. У нее был еще более усталый вид. Волосы спутались и вылезли из-под шапки. Я заправила их и снова легко потрясла дочь, но она крепко спала.
«Только раз в жизни», — мелькнуло в голове, когда я подняла голову и снова залюбовалась небом.
Дочка забормотала, не просыпаясь, и глубже закопала руки под голову. Я закрыла дверь и смотрела на нее через окно машины. В нем отражались вспышки северного сияния, которое она, возможно, никогда больше не увидит. Но сейчас, со всей материнской жалостью и сочувствием, с желанием сберечь ее сон, раз уж не могу защитить ее от всех бед жизни, я решила дать ей поспать. Хотя могла растолкать, разбудить, вытащить на руках из машины. Решение пришло быстро, но далось тяжело, словно по сердцу поскребли холодным железом.
Я не знала, правильно ли поступаю. Не обидится ли дочь, когда узнает из чата, что пропустила. Поймет ли, почему мать на самом деле не разбудила ее. Поймет ли, что я сберегла ее в своей голове от всего того, что произошло со мной и чего никогда бы не пожелала ей. Сейчас — нет. Ей одиннадцать, и она или разозлится, или расстроится. Но это не страшно.
Через полчаса сияние стало затухать. Я села в машину и принялась разворачиваться на маленьком пятачке. Дочка открыла глаза и сонно осмотрелась.
— Едем домой, спи, — сказала я ей.
Она пробормотала «угу» и мгновенно уснула.
Санкт-Петербург, 2025 год
