Он обожал красивые таблицы. Обожал «Эксель», цветные ячейки, правильно сгруппированные столбцы и круглые числа. Обожал помножить валюту на часы, посчитать чистую прибыль, когда тянулась перед глазами длинная вереница нулей и все суммы идеально сходились. Он верил в математическое устройство мира, и идеальные отчеты были его личным вкладом в упорядоченность вселенной.
Запрокинув кружку, Эдик воодушевленно проглотил последний кислый глоток эспрессо. За двадцать лет карьеры ни один аудитор ни разу не нашел в его отчетности ошибки. Не найдет и теперь.
— Это ж виктимблейминг! — возмутилась коллега.
Стоя у кофемашины, девчонки из бухгалтерии горячо обсуждали субботнюю вечеринку.
— Он не может держать в штанах свое хозяйство, а виноватая я? Рил?
— Ага, ага! — закивали остальные.
— Эдик, вот ты согласен?
— Подписываюсь под каждым словом, — подтвердил Эдик и не сдержал улыбки. Женское внимание ему льстило.
Девушки удовлетворенно закивали в ответ и раздраженно сменили тему. Сполоснув чашку, Эдик глянул на часы и поспешил вернуться к работе.
Он как раз заканчивал годовой отчет в своем личном кабинете на верхнем этаже самого высокого здания в городе. Разбудив ноутбук, он открыл «Эксель», нашел глазами место, на котором остановился, и дважды кликнул в углу ячейки. Формулы заполнили весь столбец. Выборочно проверил: стоимость единицы, помноженная на количество. Внизу страницы образовалась красивая сумма с шестью нулями. Баланс — ноль. Эдик сохранил файл и, довольно потянувшись в кресле, посмотрел на время в углу экрана. До конца рабочего дня оставалось два часа четыре минуты. Отправить письмо — и можно пораньше домой.
Он открыл почту и уже прикрепил документ к имейлу, когда решил перепроверить — на всякий случай. Дважды кликнув по зеленой иконке, он прокрутил вниз и вдруг обнаружил, что за красивым числом с нулями следовала запятая. Всего одна сотая копейки, и в прежде идеальной ячейке баланса красовалась гаденькая минусовая сумма.
— Не понял, — пробурчал Эдик.
Он перетащил окно на большой экран и стал выделять каждую строку, пытаясь найти погрешность. Вспомнилось, как после обеда по коридору околачивался стажер: болтался без дела и хихикал над видосиками в телефоне, мол, он подбил все расходы еще с утра. Ага, подбил. Эдик сосредоточенно кликал по позициям отчета — «Персонал. Сервера. Оборудование», — пока наконец перед глазами не мелькнуло что-то лишнее. Вернувшись на две клетки назад, он внимательно присмотрелся. В пустой ячейке, откуда ни возьмись, стояла одна сотая.
Эдик замялся. Эту часть таблицы готовил он сам.
Чуть было так и не отправил, надо же… От одной мысли о том, что директор мог получить от него, Эдуарда — впервые за десять лет! — документ с ошибкой, стало тошно. Он взял себя в руки, удалил странное число и, перепроверив еще разок, выслал исправленную версию. В это время циферблат в углу экрана показывал ровно пять.
Эдик начал собираться, допил воду из бутылки, достал портфель, по привычке глянул на наручные часы — четыре сколько?.. Короткая стрелка, длинная… Его верные японские Seiko отставали на одну минуту. Он заворчал, озадаченно подкрутил колесико и, сверив с часами на стене, стал одеваться. За панорамным окном бизнес-центра уже розовел снег.
Они с женой жили в новеньком ЖК на окраине города — элитная десятиэтажка с закрытым садом на зависть всем знакомым. Эдик ждал на остановке, пританцовывая от холода, но автобус никак не шел. Под синим небом уже зажглись огни, когда из-за поворота наконец показался длинный голубой «десять А». Эдик поспешил к двери, чуть не вписался лицом в объявление о найме на службу по контракту и ухватился за двинувшийся вперед поручень. Похлопал по карманам, оказалось — забыл на работе проездной. Да что за день такой? Пришлось оплатить картой. На экране телефона засветилось СМС — сорок пять рублей ровно. Убрав телефон в карман, он стал следить за проносящимися мимо офисными зданиями, многоэтажками, цветными вывесками рекламы.
Квартира встретила его темнотой. Леськи еще не было. По пятницам у нее часто был завал — всем отделом закрывали отчеты. Эдик разулся, обстучал ботинки, повесил на крючок пальто и, почувствовав сквозь носки мягкий ворс ковра, подумал о привычных рутинах, которыми сейчас займется: достанет из шкафа идеально свежее домашнее, сделает сэндвич с индейкой, горячий ройбуш, потом запустит посудомойку, и она бодро заплещет водой, унося с тарелок кусочки несовершенства, как точки и запятые, которых там не должно быть, а он сам тем временем вытянется на диване и включит какой-нибудь фильм… От этих мыслей на душе стало уютно и хорошо. Вечер снова приобретал приятные, правильные формы.
Переодевшись, он направился на кухню, где на холодильнике мигал синий индикатор фильтра — пора менять. Он записал этот пункт в заметки, сразу после «помочь с переездом Славе» и «самозапрет на кредиты», и отложил телефон на стол. Поставил чайник, взял любимую кружку — белый фарфор, с ровной кромкой, без трещин. Пока вода закипала, он расставил по местам соль и сахар — Леська опять все перепутала. Она вообще стала часто путать вещи местами.
Сварганив двухэтажный сэндвич, Эдик отнес в гостиную поднос и включил телевизор. Новости бубнили что-то про падение курса, фейки, пробки на юге города. Стоило пролистать несколько каналов, как он заметил в углу экрана какое-то мерцание. Пригляделся, отставил в сторону поднос, подошел поближе. На новенькой OLED-панели сверкала кучка красно-зеленых пикселей.
Эдик зарычал, потом вспомнил, что купил расширенную гарантию. Записал напоминание в телефон — он позвонит им в понедельник, и пускай сами приезжают и как хотят вывозят с десятого этажа панель в семьдесят дюймов.
Только теперь, стоя напротив дивана, Эдик заметил, что и подушки лежали не так, как он их обычно оставлял. Одна была взбита, вторая — наклонена под углом, хотя он точно помнил, что вчера сложил их ровно, аккуратными квадратами. Леся ждала утром перед работой курьера — наверное, растянулась на диване… Едва он все поправил, как в замке заворочался ключ.
— Эд, возьмешь пакеты? — раздался голос жены.
— Иду! — крикнул он и, глянув на грустно обвисшие листья салата в сэндвиче, направился в коридор.
Они чмокнулись в губы, и Леська плюхнулась на банкетку, бросила сумку на стул. Взгляд был немного рассеянный, будто мыслями она все еще была на работе. Эдик отнес на кухню пакеты — из одного торчал пучок сельдерея, из другого — теплый багет, завернутый в бумагу. Какая Леська у него все-таки заботливая.
Кликнув по кнопке чайника, он услышал за спиной ее шаги.
— Ты поздно, — сказал Эдик.
— Задержалась. Начальство в последний момент решило все переделать, плевались всем отделом. — Она обняла его сзади. — Что-то мне с утра нехорошо, может, давление? Мама говорит, магнитные бури. Пойду я прилягу. Принесешь чай в спальню? — И, не дожидаясь ответа, она пошлепала тапочками прочь.
— Тебе с медом? — спросил Эдик ей вслед.
— Да, спасибо, ты лучший!
Он выбросил фильтр-пакет, добавил ложку засахаренного меда и пошел за ней. В спальне горела одна настольная лампа. Наполовину раздетая Леся лежала на кровати прямо в джинсах и растирала виски.
— Может, принести нурофен? — Он поставил чашку на прикроватный столик, уселся рядом.
Усталая, с полузакрытыми глазами и растрепанными шапкой волосами, она показалась ему еще красивее, чем обычно. Было в Лесином несовершенстве какое-то особое очарование, безопасная живость, которая дополняла и разнообразила его идеально упорядоченную жизнь. Он знал, что ни одна другая женщина бы не ужилась с таким педантом, как он, да и он сам едва ли мог полюбить другую женщину, прыгавшую в постель прямо в джинсах. Он стал гладить ее по голове, и она поднырнула лицом в его ладонь, поцеловала в линию жизни. И ему не хотелось ни упрекать ее в небрежно создаваемом ею хаосе, ни жаловаться на телевизор, ни на ошибку на работе — напротив, он хотел забрать ее усталость и делиться с ней только хорошим.
— Принеси покрывало? — промурчала Леся, и он достал с полки плюшевый, словно детский плед. Накрыл ее плечи, ласково подогнул.
— Выключить лампу?
— Да… — прошептала Леся, и по полуоткрытым губам было видно, что в следующий миг она уже спала.
Суббота
«Хоть бы не на заднице, хоть бы не на заднице», — думал Эдик, в полуприседе поставив на пол гремящую коробку с посудой и услышав хруст джинсов. Когда Слава, его лучший друг со времен института, позвал помочь с переездом, Эдик, конечно, согласился: все упаковано, четкий алгоритм действий — это он любил. Но Славина новая квартира была большая, неприлично большая для холостяка, еще и находилась на двадцать пятом этаже дома с неработающим грузовым лифтом. Эдик размял поясницу, пощупал шов между карманами джинсов, потом промежность. Вроде все цело.
— И сдалась тебе такая здоровая жилплощадь? — спросил он севшего передохнуть Славу. Вся мебель в зале была накрыта пленкой. — Серьезно, две спальни? Ты крольчиху туда поселишь?
Шебуршавшая в клетке с опилками Мо оттопырила длинное ухо, недовольно глянула на Эдика, будто подумала: «Это что за приколист?»
В ответ он просунул палец между прутьями. Крольчиха не оценила — скакнула в другой конец клетки и нырнула мордой в нору, так что снаружи остался только толстый лоснящийся зад со смешным помпоном.
— А это правда, что у них хвосты на самом длинные? — полюбопытствовал Эдик. — Типа, если дернуть, то он растянется?
— Ну ты попробуй, дерни, — посоветовал Слава.
— Меня таким не купишь, — ухмыльнулся Эдик и поднял перед лицом указательный палец. — Видишь этот палец? Это — ключ к финансам огромной цифровой корпорации!
И они со Славой заржали. Эдик вознес палец над головой, точно не стучал им по кнопкам клавиатуры, а извергал молнии и творил судьбы.
От смеха заболело лицо. Успокоившись, Эдик сел на укрытый пленкой диван, осмотрел гостиную с камином и высокими потолками.
— Сколько ты за все это отвалил?
— Да какая разница… Жизнь-то проходит, Эд. Вот я как-то проснулся в своей конуре, посмотрел на желтое пятно на потолке — помнишь, когда затопили придурки-соседи? Вот я на него посмотрел и подумал. Сорок три года, а чего я добился? Ни жены, ни детей, ни вот хотя бы своего угла, куда можно их привести…
— Так и? Ты кого-то встретил? Для кого это все? — спросил Эдик.
Славу постоянно мотало между женщинами, между работами, между странами — вечно он чего-то искал. И вот тебе на. Семьянин года.
— Да-а… Сложно это все. Не получается у меня по-нормальному. Все как-то… с нюансами. Завидую я тебе, Эд. У тебя идеальная жизнь. Все на своих местах. И Леська… Повезло тебе с ней.
— Да ладно, — заскромничал Эдик, потупил глаза в пол.
На самом деле он и сам так думал.
Вечером того же дня
Когда Эдик вернулся от Славы, дома было до странного тихо. Он повесил пальто на свой крючок, позвал Лесю, но она не отозвалась.
— Ле-есь? — повторил Эдик, переходя из комнаты в комнату. — Ты где?
Тут он увидел тонкую полосу света из приоткрытой двери в ванную. Постучал по косяку, заглянул внутрь.
— Лесь?
Жена сидела на полу у унитаза вся в слезах и тихонько всхлипывала.
— Лесь, ты чего? — Он замер в проходе и не мог шелохнуться, пришпиленный внезапностью того, что никогда не видел ее такой. Тут же на ум пришло самое страшное: должно быть, отец или мать…
Леся попыталась что-то сказать, но вместо этого всхлипнула, потом глубоко выдохнула, икнула, стала вытирать слезы. В конце концов она неуверенно улыбнулась, и эта полуулыбка вынула из его обездвиженного тела шпильки — значит, все не так плохо.
— Эд…
— Да что случилось?! — Он опустился на колени рядом, взял ее за руки. — Леся, Лесенька, ты меня слышишь? В чем дело, что стряслось?
Улыбка на ее лице стала уверенней, на резце сверкнул знакомый страз.
— Эд, я беременна, — сказала Леся.
Тишина.
Он моргнул.
Она… что?
— Я сделала пять тестов и все — положительные!
Только теперь он заметил, что из ведра под раковиной торчало несколько пластиковых кассет. На одной отчетливо виднелись две розовые полоски.
Эдик замер в каком-то отупении. Ведь это было невозможно. Они десять лет ходили по врачам, сдавали анализы, перепробовали все — и каждый раз слышали одно и то же: детей не будет.
И вдруг — вот так?
Леся сидела перед ним с покрасневшими от кафеля коленками, такими же красными глазами и опухшим носом, и хлюпала, и смеялась, и смахивала слезы, пока в конце концов не бросилась к нему на шею, и он почувствовал на ее лице влагу.
— Ты рад? — спросила она, и по голосу было слышно, что она улыбалась.
— Конечно… конечно, я рад!
— Давай, если будет девочка, назовем ее Милой?
Мила!.. Эдик крепко обнял жену в ответ, пытаясь осознать, что в диагнозе врачей, быть может, была ничтожная погрешность, которая, как округление, вела к ошибочному результату. Эта мысль вытеснила его растерянность, и в тот же миг его грудь заполнило новое, большое — больше, чем он сам, и вмиг его переросшее и пронизывающее все вокруг — великое чувство отцовства.
Понедельник
С началом новой недели в городе стал таять снег. По телевизору говорили о потеплении, обещали раннюю весну. На работу Эдик приехал в приподнятом настроении: шлепнул карточкой по турникету, толкнул вертушку бедром, и чуть пританцовывая на ходу, вызвал радостно зазвонивший лифт. Он чувствовал себя живым: в его жизни вдруг, за один вечер, появилась новая перспектива, новая цель. Он попросит прибавку, пойдет на повышение, позволит своей жене и сыну все самое лучшее, а может, дочери, или даже двойняшкам — вот бы и правда двое! ведь у него в роду были близнецы, — и тогда им можно будет расшириться, они купят квартиру с двумя, нет, с тремя спальнями — еще больше, чем у Славы.
Зайдя в кабинет, он бросил на вешалку пальто и сразу попал на нужный крючок, опустился в кресло — после уборки оно стояло в углу — и, оттолкнувшись от пола, прокатился прямиком к столу, нажал на ноутбуке кнопку пуска. Лоток с документами стоял на другом конце стола — наверное, тоже сдвинула уборщица; он переставил его на место и тут же позабыл — настолько это сейчас было неважно.
Пока ноутбук загружался, он смотрел в окно, где меж полосами жалюзи сияло зимнее, утреннее солнце и отражалось от снега так ярко, будто мир светился изнутри. На горизонте двумя ровными столбами из труб ТЭЦ поднимался белый дым.
Притопывая одной ногой в такт музыке, которая играла в маршрутке и теперь крутилась в голове, Эдик заглянул в ежедневник, отметил дату. Потом запустил почту, предвкушая продуктивный день. В аутлуке уже висело несколько новых писем, и он сразу кликнул на последнее. Музыка в голове заела и прервалась. «Тема: Срочно. Ошибка в отчете. Эдуард, разберитесь и пришлите до обеда корректировку. Спасибо».
— Чиво, блин?! — вырвалось у него вслух.
Он открыл таблицу — и сердце подпрыгнуло до самого горла. В балансе опять стояло неправильное число. Но уже не одна сотая, а минус сто одиннадцать рублей.
Эдик откинулся на стуле. Кажется, ему кто-то гадил. В придачу ошибку заметил новый замдиректора. Отличное первое знакомство! Теперь его запомнят как «Эдик, который косячит».
Он кликнул по ячейке баланса, проверил формулу. Все так, как он вводил. Эдик проскролил к тому месту, где в пятницу обнаружилась лишняя десятичная, — ничего. На первый взгляд ошибки нигде не было.
И все же она была.
Эдик медленно вдохнул, стараясь собраться. Кто-то внес правки. Кто-то явно хотел от него избавиться. Одержимый этой мыслью, он открыл журнал изменений. Четверг. Пятница. Последняя правка была его.
— Ладно… Ладно! Сейчас поправим. — Он попытался взбодриться и развернул таблицу на большом экране. Достал из тумбочки калькулятор, открыл второй на ноутбуке. — Будем проверять дважды, — и дав указание сам себе, стал пересчитывать каждую позицию.
К обеду он вычислил три ошибки, которые в сумме и давали то самое отклонение. Понимая, что все исправлено, он все равно пересчитал последний раздел и, уже подумывая об очереди в столовой, наконец дошел до финальной строчки, где…
— Да как так?!!
Отклонение увеличилось до ста одиннадцати тысяч ста одиннадцати рублей.
Он подскочил со стула, оттолкнул его к стене и стал нервно расхаживать перед экраном. Попросить стажера перебить всю таблицу заново? Нет, мелюзга разболтает, что босс не в состоянии сложить цифры. Вдруг раздался стук в дверь, и Эдик вздрогнул. В кабинет заглянула коллега из контроллинга.
— Ты идешь?
— Куда? — не понял Эдик.
— У нас же планерка через минуту.
Точно. Гендир говорил об этом в пятницу, и Эдик даже записал в блокнот! Он судорожно пролистал ежедневник, следом заглянул в календарь аутлука.
Ничего.
— Ага, помню… — замямлил Эдик и растерянно захлопнул ноутбук. — Да, пойдем… Я как раз закончил…
Вторник
Эдик шерстил по верхней полке своего комода: аккуратно вытаскивал ремни, носки и так же аккуратно складывал на место. Замучавшись, он раздраженно простонал:
— Блин, Лесь, я же просил не трогать мои вещи!
— А? Ничего я не трогала… — ответила она из ванной.
— Вот здесь у меня всегда лежит пара носовых платков. Ты слышишь? — Он дождался, пока Леся выглянет из ванной с зубной щеткой во рту. — Вот где они?
— Ты же им все равно никогда не пользуешься.
— Я хочу, чтобы в моем кармане всегда, всегда лежал носовой платок. Понимаешь?
Леся закатила глаза, снова скрылась в дверном проеме, сплюнула, включила воду и через несколько секунд выкрикнула:
— Вот тогда сам и ищи! Я ничего не трогала!
Эдик чуть не выругался, но сдержался (он не позволял себе браниться на Лесю), натянул носки и пошел завтракать. На двери холодильника опять мигала синяя лампочка. А, точно, поменять фильтр. Он убедился, что этот пункт присутствовал в заметках в телефоне, заодно вспомнил про самозапрет и телевизор; открыл холодильник.
— Не понял?
Эдик оглянулся в сторону ванной, потом опять уставился на полку. Рядом с яйцами лежал его носовой платок.
Беременные заскоки? Так рано? Ладно… Он спрятал платок в карман, достал из лотка сыр, индейку и уже по-быстренькому нарезал, когда услышал в коридоре Лесины шаги. Она вошла на кухню и, облокотившись на столешницу, стянула кусочек сыра и стала жевать, вызывающе глядя прямо ему в глаза. Знала, что он терпеть не может, когда таскали с его тарелки, но ей позволял. Вот теперь и терпи, подумал он про себя.
Прожевав, Леся спросила:
— Ну чего ты такой нервный? Из-за дурацкого отчета? Ну исправил же, подумаешь…
— Не подумаешь, Лесь! — возмутился Эдик. — Я становлюсь невнимательным!
— Ну и что такого ужасного может случиться? — небрежно бросила она. И тут же одумалась: — Блин, прости. Я не то имела в виду… — Она положила руки ему на плечи, дотянулась губами до щеки. — Просто отпусти. Все будет хорошо, слышишь? Ошибки случаются, но ты все решишь.
Эдик помотал головой. От внезапно всплывших из темных вод памяти воспоминаний ему стало дурно. Индейка на тарелке вдруг стала погано серой. Он попытался взять себя в руки, медленнее задышал — надо позавтракать… Накрыл бутерброд вторым кусочком хлеба, ответил уже спокойнее:
— Последнее время я стал снова подумывать купить машину. Тем более нас скоро будет трое… Но для этого мне нужно — нужно! — собраться и привести в порядок мысли. Я не могу разбазарить то, чего так долго добивался. Чего мы так долго добивались.
На его затылок опустилась теплая ладонь, стала ласково его гладить.
— Какой ты у меня молодец, Эдя…
— Да уж… Ты записалась на осмотр к врачу? По поводу ребенка.
— Завтра, — сказала она и поднырнула ему под руку — просила объятий.
Через полчаса Эдик уже стоял в автобусе и считал людей. Это была его давняя привычка: он не любил толпы и, оказываясь в забитом транспорте, переставал замечать лица; пыхтящие люди вокруг сливались для него в удручающую массу. Тогда он обращал их в единицы, разделял и складывал в понятное количество — тридцать шесть человек на сидячках, семь с синими куртками, двенадцать стоят у двери. Никакого хаоса.
Дальше, сойдя на своей остановке, он посчитал на проступившем из-под снега асфальте полоски зебры (одиннадцать), количество ступеней на входе в офис (дважды по восемь), людей у лифта (трое, и все в футболках), пролеты этажей до самого верха (тридцать). Наконец, оказавшись в кабинете и сев за рабочий стол, Эдик в нетерпении включил ноутбук и открыл почту. Вверху списка висело всего одно непрочитанное сообщение.
«Эдуард, спасибо. Теперь все сошлось».
Не веря своим глазам, он открыл приложенный к имейлу файл, промотал донизу и с огромным облегчением выдохнул: расчеты и правда венчал идеальный ноль.
Разрешение треклятой ошибки захотелось отметить двойным эспрессо, и Эдик отправился на кухню, по пути здороваясь со всеми подряд — даже с теми коллегами, которых не знал в лицо. Встретил джуна-аналитика, Семена, который недавно обращался к нему за помощью — не мог справиться с засильем решеток и восклицательных знаков, заполонивших таблицу с битыми формулами, — и, увидев его теперь, Эдик снова почувствовал себя на коне.
Вернувшись на место после получасового блаженного отсутствия (на кухне отмечали чаепитием и пончиками день рождения эйчара), он решил закрепить успех и перепроверить квартальные репорты за прошлый год. Эдик вытянул из лотка толстый красный скоросшиватель, пролистнул одну страницу, две. Его ладони похолодели. Он схватил следующую папку, заводил пальцем по цифрам, залистал быстрее, сминая страницы у переплета и не веря своим глазам.
Ошибки были везде.
Числа на страницах скакали, срастались и кружили, кололи в глаза, издевались над его усилиями. У Эдика закрутило кишечник, бумага в руках размякла от пота. Если это правда и последние годы никто ничего не замечал, а завтра вдруг нагрянет аудит, который, конечно, сразу засечет неладное или, того хуже, заподозрит в ошибках какое-нибудь мошенничество, тогда… Закройся Эдик в туалете, он все равно не сможет сожрать и смыть в унитаз такое количество бумаги. Он сядет еще до того, как родится его ребенок.
На лбу выступила испарина. Ему нужно собраться. Нужно начать с первого квартала, исправить, обновить общую папку и сделать вид, что все так и было. А если спросят — просто пересохранил файлы, мол, ошибка на серваке. Эдик закликал по иконкам, инстинктивно ориентируясь в хорошо знакомых папках, и нашел первый квартал. В глаза сразу бросилась погрешность в тысячных — три вколотые в его карьеру кола-единицы. Он нажал Delete, чтобы стереть все знаки после запятой, но хвост только вырос. Наверное, промахнулся… Эдик снова выделил, чтобы стереть, но к числу опять прибавилась дополнительная единица, и он истерично залупил по клавише Delete, но единицы все прибавлялись, собираясь в бесконечную балюстраду — нет! — в решетку его тюремной камеры. Он выругался, удалил число целиком, и на экране выскочило сообщение об ошибке.
— Да какого хрена?!
Вместо пустоты в треклятой ячейке промелькнула битая формула. Эдик увеличил формульную строку, посмотрел на длинный, бессмысленный хвост команд, следовавших за знаком равенства, и его пробрал ужас. За переломанным синтаксисом и бесконечной ухмылкой скобок следовало единственное вразумительное слово.
#EXCUSE!
Эдик проверил соседние ячейки, случайные столбцы… Формула была повсюду.
Дыхание сбилось. Он почувствовал, как стали отниматься кончики пальцев — первая паническая атака за десять лет. Пытаясь успокоиться, он достал из сумки бутылку воды, уронил на пол пробку и жадно пил, пока пластик не хрустнул, опустошенно сложившись пополам.
На миг ему стало легче. Поток мыслей успокоился, метавшиеся по голове единицы-насекомые тихо осели на эту гладь… Но едва ум обрел ясность, как громко зазвонил телефон. Эдик дернулся, вытянул трубку из заднего кармана — звонили с официального номера банка.
— Хотим вам напомнить о том, что вы просрочили первый платеж по вашему кредиту.
— У меня нет кредитов, вы ошиблись, — отбрехнулся Эдик и почти положил трубку, как голос полностью проговорил его имя, дату рождения и адрес.
— В прошлую пятницу вы были в нашем отделении и оформили заём на пять миллионов рублей, верно? Каждый день просрочки…
— Стойте! Какое отделение? Какие пять миллионов?
— Кредитный договор номер…
— Но я не брал никакой кредит!
— Согласно нашим данным, договор был оформлен при вашем личном присутствии, и теперь за вами числится задолженность.
— Постойте, это все мошенники! Я, я сейчас подъеду, я не подписывал никаких бумаг!
— Ждем вас на Ленина сто четыре, кредитный отдел, мы открыты до…
Но Эдик уже бросил трубку, схватил пальто и хлопнул дверью кабинета.
В отделении банка была очередь, духота и белый операционный свет. Вырвав изо рта автомата талон с издевательским номером сто одиннадцать, Эдик нервно опустился на кожаный диван, стал шлепать по полу ботинком. Чтобы скоротать время, он считал про себя: один, два, три, четыре… Сбился сначала на двухсот пяти, потом на шестидесяти и, чуть не плача, собрался считать заново, когда наконец подошла его очередь. Он сбивчиво, ломано объяснил девушке за столом, в чем дело, протянул ей паспорт.
— Уточняю информацию. — Она монотонно, с короткими паузами, застучала по клавише пробела, переводя взгляд с паспорта на экран. — Вижу, что все проверки были пройдены при вашем личном присутствии. Вот ваша подпись, документы. — Она повернула к нему экран, где была последняя страница договора с его паспортными данными. — Это же ваша подпись?
Эдик ничего не ответил. Не мог — он едва соображал.
Она кликнула дальше, и на экране возникла фотография с веб-камеры, на которой сидел он сам, в этом самом отделении, и держал рядом с лицом свой паспорт.
— Вы ставили самозапрет на кредит? — спросила девушка.
Он обреченно помотал головой, вспоминая о заметке в телефоне, и показалось, услышал из кармана раздосадованное цоканье…
— Я распечатаю для вас дополнительную копию договора и условий оплаты кредита, — сказала девушка, встала из-за стола и застучала каблуками в сторону принтера.
Эдик стоял на улице, тупо глядя вдаль и чувствуя, как щеки покалывают снежинки. Уже темнело.
Он обдумывал план действий, и это успокаивало, давало иллюзию контроля. Он набрал номер Славы — тот точно знал хороших юристов — но в трубке не прекращались гудки. Сбросилось. Позвонил снова — и снова безрезультатно. Тогда Эдик отправил сообщение в ватсап («перезвони, срочно») и еще раз все обдумал. Первая же судебная инстанция признает кредит незаконным. Фотография — фейк, подписи — поддельные, банк и система безопасности — говно.
Тут он вспомнил, что Леся в обед ездила к врачу, и решил набрать, узнать, как прошло; но она тоже не ответила. Так и не дозвонившись, Эдик пошел пешком в сторону дома.
В коридоре его квартиры горел свет.
— Эд, ты? — раздался голос из ванной.
— Ты ждешь кого-то еще?
Через несколько секунд шум воды утих, Леся выглянула в коридор, замотанная в полотенце.
— Ты чего так поздно? — спросила она.
— Так получилось, — устало ответил Эдик и прошел мимо нее в комнату. Хотелось отдохнуть, полежать.
Он включил телевизор и машинально пролистал каналы. Подушки на диване снова лежали не так. Он уставился на них. Леся не могла их трогать — она уехала на работу раньше него и была весь день в офисе.
Или не была?
Эта мысль начала наматываться на ум, как волос. Очевидно, что это Леся двигала подушки — больше некому. Значит, днем она бывала дома. Что она делала она диване?
С кем она это делала?
— Ты сходила к врачу? — выдавил из себя Эдик, зомбированный возникшей в голове картинкой.
Он опустился на край дивана, посмотрел на экран. Зеленые пиксели размножились и походили на растущую плесень.
— К какому врачу? — удивленно спросила Леся.
— По поводу ребенка.
Она зашла в зал уже одетая в домашнее, со стаканом воды в руке.
— Что, прости?
— УЗИ, узнать пол ребенка…
— Эд, если это такая шутка, то мне ни разу не смешно. Или ты забыл, сколько пункций пережили мои яичники?
Она глядела на него с яростью. Казалось, стакан в ее руке вот-вот лопнет.
Эдик присмотрелся, почувствовал, как от лица отлила кровь.
— Когда у тебя пропала родинка на щеке? — спросил он.
Всю жизнь на ее лице было эта темное, похожее на нолик пятнышко, которого он касался пальцем и иногда целовал.
А теперь его не было.
Леся уставилась на него в ответ, как на умалишенного, и пострашнела еще больше; он никогда не видел ее такой.
— Какая, к чертям собачьим, родинка! Какой ребенок?! Ты больной?! — закричала она. — Что?! Оправдаешься, что устал?! Тебе же все сходит с рук, правда?! — И она швырнула стакан в телевизор.
Панель чудом устояла, но посреди экрана образовалась паутина битого стекла. Изображение исказилось, поползло, на один миг между трещинами мелькнул жуткий, уродливый оскал, и в следующую секунду все исчезло.
Среда
— Эдуард, все в порядке?
— Да.
— Здарова! Ты че такой бледный?
— Все нормально.
Проходившие мимо коллеги хмурились, косились, спрашивали о самочувствии. Он и сам знал, что выглядит так, будто всю ночь бухал. После ссоры с Лесей он не спал, утром не смог найти в шкафу ни одной рубашки и поехал на работу в толстовке для бега. Заметивший его прикид замдиректора в непонятках глянул в щель между жалюзи, потянул за нитку и скрылся. Эдик зашел к себе. Повернул защелку.
— Баланс есть всегда. Баланс есть у всего, — пробубнил Эдик себе под нос. — Нужно восстановить баланс…
Что-то важное изменилось у него внутри. Сбилось, как синтаксис формулы, из-за которой расстроилась вся система. Но он твердо намеревался восстановить все как было.
По пути в кабинет он зашел в ассеты и получил подменный ноутбук. Для этого пришлось соврать, что накануне он решил поработать дома и пролил на клавиатуру воду. Включив подменник, Эдик достал из лотка папки с распечатанными отчетами.
Он наберет каждый из них заново.
Кто бы ни пытался его запугать, сломать его жизнь, карьеру, семью — будь то хакеры, цифровые мошенники, сраный вирус, — у них ничего не выйдет. Он лично вытравит эту дрянь, пересчитает все. Цифру за цифрой, категорию за категорией.
К обеду он перебил треть январского отчета. Числа требовали постоянного контроля, и Эдик прикинул, что такими темпами закончит в лучшем случае через месяц, и то если станет работать сверхурочно. Тут он вспомнил про Семена, которому помогал с таблицей, и решил, что тот перед ним в долгу. Эдик вышел в коридор, дважды прошел мимо перегородок опен-спейса, где обычно сидел новенький, но его нигде не было.
— Ты кого-то ищешь? — спросил возникший из ниоткуда менеджер закупки, и Эдик вздрогнул.
Вдруг что-то полоснуло слух, будто раздался визг шин, сжатый, невыносимо громкий, и, рыкнув от боли, Эдик прикрыл уши. В следующее мгновение все затихло.
— Э, ты чего? — скорчился закупщик.
— Ты это слышал? Звук, такой высокий…
— Не понимаю, о чем ты. — И тот пожал плечами.
Эдик глянул на него с подозрением, оценивая, мог ли за внешностью тюфяка скрываться киберпреступник, когда вдруг заметил, что на него косились из-за перегородок; неужто у него был такой ошалелый вид? Чтобы отвести от себя внимание, Эдик произнес как ни в чем не бывало:
— Я Семена ищу, аналитика, он вот здесь обычно сидит…
— Селиверстова-то? Так он уже, наверное, снаряды на передовой таскает. Его же того, по повестке.
— Когда? — нахмурился Эдик.
— На выходных вроде. Жалко, трех месяцев не успел отработать. А ты че хотел? — И закупщик зевнул.
— Уже неважно. — Но тут в голове Эдика что-то щелкнуло, и он спросил: — Слушай, а сколько мы потратили на аренду офиса в январе?
— Полтора, как обычно. Тебе зачем?
— Хотел свериться, — криво улыбнулся Эдик, махнул напоследок рукой и поспешил назад в кабинет.
К вечеру он составил заново всего одну таблицу. Методично щелкая на нижнюю стрелку, он отключил округления, проверил каждую ячейку, заморозил все, что можно; убедился, что никуда не закралась вирусная формула.
Отлично. Начало положено. Он снова брал ситуацию под контроль.
А теперь он поедет домой и заставит говорить Лесю. Она объяснит ему все: что случилось с его ребенком, где она была накануне, почему не отвечала на телефон и кого она водила в его — его! — квартиру.
Он заметил в зеркале на стене свое ошалелое лицо, и на секунду показалось, отражение двигалось чуть иначе, чем он сам. Эдик провел перед лицом рукой, раз, два — вроде отражение как отражение… Он по привычке посмотрел на время: Seiko показывали 19:01. Часы на стене — 19:30.
И его впервые посетила странная мысль. Он не мог понять, что она значила, но мысль, будто подсаженная в мозг извне, была совершенно ясной: у него оставалось все меньше времени.
В ужасе неизвестности Эдик рванул домой. Не дождавшись автобуса («десять А» снова выбился из расписания), он побежал по грязным сугробам, которые рассыпались, разъезжались под ногами — испытывали его на прочность. Он вспотел и стянул шапку, ближе к дому появилась одышка, горело лицо, но он продолжал бежать, пока не остановился у подъезда, где зарыскал по карманам в поисках связки и дернул за ручку двери.
Но ключ от домофона не сработал.
Он попробовал снова, сильнее прижимая брелок к считывателю и ворочая брелком по кругу. Никакого сигнала. Сматерившись, он набрал номер своей квартиры, и из спикера раздался детский голос:
— Але!
— Леся?…
— Мамы с папой дома нет!
— Кто это? — просипел Эдик. Горло высохло, сжалось. Он терял собственный голос.
— Это Мила! — ответила девочка, и связь прервалась.
Эдик отстранился. Осмотрел дверь, взглядом пробежался по стене, задержался на табличке с адресом.
Номер другой. Улица другая.
Реальность поплыла, заскрежетала, сместилась, как плохо закрепленная конструкция. Это был его дом. Он точно знал, что его. Вот кухонное окно, вот гостиная, розовая занавеска. Эдик поспешил на пригорок посреди двора, на котором еще недавно были ледяные горки, а теперь только грязь, — и, скользя, забрался на самый верх, присмотрелся к окнам и замер. На диване в гостиной сидела Леся. А рядом с ней — другой человек.
Слава.
Он наклонился к Лесе, что-то сказал, потом протянул руку и откинул с дивана подушку. Плечи Леси дернулись в легком смешке.
Эдик достал телефон, набрал номер жены. Короткие гудки в трубке. Позвонил Славе — то же самое.
Дом не тот. Адрес не тот. Но это его жизнь. Его жена. И его лучший друг.
Туго соображая, как поступить, он все же решил, что вариант один — вернуться в офис. Там все началось — значит, там и должно закончиться.
Шел девятый час, когда он вошел в здание, минуя пост охраны. Никто не поднял на Эдика головы. Он нашарил в кармане бейдж и, уже собравшись приложить к турникету, вдруг заметил: на фотографии было чужое лицо. Этот человек был похож на него, но это был не он. Эдик протер глаза, до боли вдавливая глазные яблоки, посмотрел снова, прочитал на карточке свое — свое! — имя и приложил. На экране загорелась зеленая лампочка.
Войдя в кабинет, он бросил на диван пальто, промазал, и оно соскользнуло на пол. Экран компьютера загорелся черным, синим, появился рабочий стол; Эдик открыл и пролистал отчет, который переделывал сегодня днем, и ахнул. Расчеты венчала минусовая сумма: дыра, превышающая весь бюджет компании.
Он захохотал, захлопал в ладоши — как быстро работали эти сволочи! — и вдруг по ушам снова полоснул визг, в этот раз отчетливо походивший на тормоза. Эдик скорчился, схватился за голову, а через секунду боль прошла. Он поднял глаза на экран, где мельтешили файлы, открываясь и закрываясь один за другим, пока на рабочем столе не осталось ничего, кроме одного документа. Название он видел впервые:
«Баланс_исправленный»
Дрожащим пальцем он кликнул по кнопке мыши, и страницу заполнили нули, решетки, восклицательные знаки:
#EXCUSE!#EXCUSE!#EXCUSE!#EXCUSE!#EXCUSE!#EXCUSE!#EXCUSE!
У него перехватило дыхание, в глазах помутнело; заполняя столбцы, слово выстраивалось в кадры, запускало в памяти команды и восстанавливало из хранилища то, что он хотел стереть, удалить, забыть: зал суда, герб на стене, события десятилетней давности. Это третье заседание, и он сидит за столом, напротив — прокурор, ничем не примечательная женщина, рядом — адвокат, такой же непримечательный мужчина, они обычные, до странного обычные, таких встретишь каждый день в автобусе по пути на работу, в супермаркете, в кино. А накануне Эдик ведет машину: в салоне играет музыка, и он нервно шарит рукой в бардачке, не отрывая глаз от дороги. Где эта чертова бумажка? Как же задолбал бардак! Раздается удар, глухой, резкий, в лицо впечатывается подушка, и Эдик вслепую дает по педали, невыносимо громко визжат шины и тормоза.
Подушка медленно сдувается. Все болит, нос будто бы сломан.
Сквозь разбитое лобовое видно: на асфальте лежит женщина. Она не дышит.
Розовый рот адвоката методично выговаривает:
— Делай, как я скажу. Там не было камер, свидетелей тоже нет. В ее крови нашли алкоголь. Скажешь, она перебегала на красный, шаталась из стороны в сторону — сама нарвалась, еще и тебя чуть не угробила. Родственников у нее нет, все указывает на то, что работала на панели. А ты порядочный семьянин, с высшим образованием, тебе дадут условно, ну, на пару лет лишат прав. Понял? Не вздумай взболтнуть, что она шла на зеленый. Сама болталась ночью на улице, сама полезла под колеса, сама виновата. Это не твоя вина. Все запомнил? Засунь свою совесть куда поглубже, и все будет окей.
Эдик дрожит. Запоминает. Засовывает. Повторяет про себя: она сама виновата.
Какое-то время эта позиция его мучает. Но со временем боль проходит — он адаптируется, как адаптируются к новым реалиям насекомые, звери, крысы. Как адаптируются люди. Слова адвоката начинают казаться правильными и логичными. Последнее заседание в зале суда, герб над кафедрой, удовлетворенное лицо адвоката. Все прошло быстро и легко, судья закрывает папку. Приговор — условно.
И вся его жизнь теперь тоже условна.
Эдик вытер бежавшие по щекам слезы, застучал по клавише Backspace, и цифры стали исчезать — быстро, еще быстрей, — и он вдавил клавишу в клавиатуру до боли в пальце, стирая все до последней строки, до последней точки, запятой, знака, тянущих за собой, как одеяло, реальность; цифры и числа, составлявшие идеальную основу мира, стирались бесконечной, взаимосвязанной чередой, сжимаясь и возвращаясь в темноту, из которой все возникло. Свет вышибло, кабинет погрузился во тьму, и в тот миг, когда исчезла на экране последняя цифра, все вокруг тоже окончательно исчезло раз и навсегда.
Исчез и сам Эдик.
А потом была пустота. Был ноль, минус на плюс, замена переменной, перестановка слагаемых — идеальный баланс того, что появляется и исчезает, — безумный и странный сон. Проснувшись на утро, Вселенная и не вспомнила, что ей снилось; а зачем? — она не могла исчезнуть, как и не могла возникнуть, тем более по вине человека, и нули и единицы, точки и запятые, иксы и игреки продолжили свой вечный, неумолимый танец, спираль за спиралью, линия за линией, завиток за завитком посреди сверкающей, блистательной россыпи звезд.
И только на Земле, как всегда, суетились, бегали, гадали, подсчитывали то, что уже давно подсчитано — точнее, подсчитано с самого начала. В одном городке никак не могли вспомнить, чей кабинет пустовал на последнем этаже высокого офисного здания, и в итоге сошлись на том, что, когда компания только появилась, там сидел директор по финансам, а потом он куда-то пропал. Высокий, серьезный человек — люди звали его руководителем, — перебирая замечательного качества отчетность, досадовал, какого хорошего упустили специалиста, и поручил кадрам найти замену.
Тем же утром жившая в новеньком ЖК молодая женщина по имени Леся пошла на УЗИ и узнала пол своего ребенка — она была на третьем месяце. Оказалось, они с мужем Славой ждали девочку.
— Назовите ее Милой, — шепнула Вселенная и тихонечко засмеялась в ладонь.
И люди ее послушали. Имя и правда было очень красивым.
