На этой станции выходили немногие. У перрона стояло два поезда: один возвращался в Москву, другой направлялся в Свердловск.
Он вышел покурить. Ему вспомнилось, как на прошлой неделе один из его студентов на семинаре в Лите предложил первую фразу для рассказа: «В лесу было накурено». Он улыбнулся и пробормотал еле слышно: «На перроне было накурено».
— С чем пирожки? — поинтересовался он у полноватой женщины, расположившейся на раскладной скамейке с корзиной на коленях.
— С яйцом, луком, сынок. Домашние, — ответила она радушно.
— Дайте четыре. Только заверните.
— Москвич, что ли? — поинтересовалась она, завертывая пирожки в бумагу.
— С чего вы взяли?
— А все остальные прежде спрашивают, сколько стоит…
Он засмеялся, дал сорок копеек и направился к вагону. Время пока оставалось. Он решил выкурить еще одну. Вытянул сигарету зубами из пачки.
Переживем и эту зиму. Растает снег, взойдет асфальт. Мне, городскому пилигриму, привидится Скотт Фицджеральд… —
послышалось из-за спины.
Он обернулся, недоумевая.
— Ира?
— Привет, Вадим…
— Привет.
Он убрал сигарету, сломав ее пополам.
— Ты помнишь эти стихи. Удивительно!
— Рада видеть тебя…
— Как ты здесь? Куда едешь?
— Далеко, — улыбнулась она. — Читаю о тебе в газетах.
Он смотрел на нее. Она не изменилась с их последней встречи — так же была хороша собой, ухожена, все еще очень привлекательна, только, может быть, чуть схуднула на лицо, что ей даже шло.
— Ты в Москву? — спросила она.
— Да, домой.
— Читала твою новую книгу. Купила в Лавке писателей на Кузнецком. Помню, как ты начинал ее писать, — сказала она с теплотой в голосе.
— Было хорошее время, — произнес он.
— Но сейчас еще лучше. Все же лучше, когда книги выходят…
— Как сказать… Но, не скрою, приятно, когда в таком захолустье кто-то вдруг напомнит тебе твои же строки.
— Я не знала, с чего начать, — улыбнулась она снова. — Просто я все еще люблю… — она сделала паузу, — твои стихи.
— Может, встретимся, когда вернешься в Москву? Был бы рад тебя повидать.
Он посмотрел на кулек с пирожками, что держал в руке, и добавил:
— А то сейчас могу угостить только пирожком. Не хочешь отведать?
Она отрицательно помотала головой и чуть заметно улыбнулась.
— Бери-бери! Домашние, — настаивал он. — Ну, как сказали, когда покупал. — Он показал на тетку.
— Не волнуйся, я не подумала, что ты пек их сам.
— Напиши мне свой новый номер, — попросил он.
Нерешительно она сняла перчатку, и он увидел обручальное кольцо — тонкое, еле заметное. Молча достала из сумки маленький блокнот на пружинке и ручку.
— Давай подержу. — Вадим взял у нее перчатку.
Пока она записывала телефон, он смотрел на ее шею, ее русые локоны, что спускались ниже плеч. И родинку на щеке, которую она не любила, но которая всегда казалась ему необычайно милой. И губы — по обыкновению, сухие, без помады — точеные, как у античной статуи. Пальто ее было распахнуто — он помнил, она никогда не куталась, даже в самый холод. Он задержал взгляд на длинной цепочке — зная, что у самого сердца она прятала крестик.
— Простудишься, — тихо сказал он.
Ира посмотрела на него — он знал этот взгляд.
«Поехали со мной», — пронеслось у него в голове. Но он не произнес этого вслух. Просто подумал, что она, конечно, никуда не поедет с ним. А после, чего доброго, расскажет мужу и они посмеются над его наивностью.
Перрон был похож на тесный аквариум, который, как мальками, кишел людьми. Но он видел только ее.
— Твой поезд уходит, — вдруг воскликнула она.
Вадим обернулся. Поезд трогался. Ира отдала ему вдвое сложенную зубчатую бумажку, вырванную из блокнота.
— Я позвоню… — крикнул он и побежал к вагону.
Вадим вскочил на подножку, получил нагоняй от проводницы и последний раз встретился глазами с Ириной. Рельсы запели, поезд набирал скорость, и она все отдалялась и отдалялась от него.
Он попросил проводницу принести ему чаю. Подошел к купе и увидел, что ее перчатка осталась у него. Он крепко сжал ее в руке.
В купе, кроме него, никого не было. В тот вечер он читал допоздна — сначала по привычке «Литературку», потом какую-то периферийную газету — дабы занять чем-то голову. Разделся, погасил свет, лег. Ворочался с боку на бок.
Он не помнил толком, как познакомился с Ириной. Кажется, она пришла на его семинар с подругой, которая как раз училась у него и, верно, испытывала к молодому писателю студенческую приязнь. Он заметил новое лицо, оно сразу понравилась ему. Она стала появляться и на следующих занятиях.
— Кажется, вижу вас не впервой, — заметил он, столкнувшись с ней в гардеробе. — Но вы никогда не высказываете свое мнение.
— Я ничего не смыслю в литературе. Я физик, — робко ответила она.
— Иногда с формулами бывает проще, — усмехнулся Вадим.
— Я учусь в аспирантуре на Ленгорах. Моя подруга, Рита Званова, сказала, что вы самый лучший, — она запнулась, — преподаватель… Я читала вас, и мне захотелось увидеть вас живьем.
— Рита Званова молодец, — снова усмехнулся он.
— Рита Званова меня убьет, — тихо добавила Ира, — когда узнает, что я вам в с е разболтала.
Вадим на секунду задумался.
— Послушайте, — сказал он, — завтра у моего приятеля — он актер — день рождения. И по этому скромному поводу он играет антрепризу. Если не заняты, пойдемте со мной. Прения о законах Ома не обещаю, но о литературе — не исключено.
Потом Ира рассказывала ему — она подумала тогда, что подругу теперь, несомненно, потеряет. Но и отказать ему было бы большой глупостью, которую она себе не простит.
— Если вы свободны, буду ждать вас в шесть на углу у Никитских ворот. Там, где милицейский стакан и Тимирязев — он же памятник.
— Хорошо, завтра в шесть, — улыбнулась она.
После того дня рождения они уже не расставались.
Она сидела на краю постели — обнаженная, спиной к нему. Ее силуэт в полумраке напоминал скрипку. Он поцеловал ее чуть ниже лопатки.
— Я не хочу, чтобы все закончилось, — тихо сказала она.
— Почему все должно закончиться? — спросил он.
— Просто не хочу. — Она повернулась к нему, стала гладить его волосы и лицо, будто запоминая пальцами его черты.
Он неожиданно стал читать стихи, и она почувствовала теплоту его дыхания.
Переживем и эту зиму. Растает снег, взойдет асфальт. Мне, городскому пилигриму, привидится Скотт Фицджеральд. И будет день нежнее ночи, обманет скорое тепло. И на перроне мертвом в Сочи не гаснет желтое табло. А поезда все мчатся мимо. Здесь, видно, остановки нет. И еле-еле уловимо твое явление на свет.
День его рождения был 6 декабря. Он говорил, что не любит его отмечать. Как и в предыдущем году, они собирались провести этот вечер вместе. В лаборатории ей удалось освободиться пораньше. Она решила, что можно было бы встретить его день, как встречают Новый год, — начать вечером пятого. Не дозвонилась ему, но решила: пусть будет сюрприз. Она ехала к нему на автобусе — с банкой черной икры и с шампанским. Город был в долгой метели. Она сидела счастливая, рисовала рожицы и снежинки на запотевшем стекле. Руки чуть поостыли, а ногам было тепло от работающего мотора, что располагался прямо возле ее удачного места в передней части салона. Подходя к дому, по привычке искала глазами его окна. Верхний свет у него не горел. А когда не горел верхний свет — она уже знала — были включены лампа и торшер. Это могло означать лишь одно: он работал.
Казалось, лифт поднимается долго. Ира поправила волосы, мокрые от снега, и дважды нажала на звонок. Открывать он не спешил. Она снова позвонила дважды.
Дверь открыла незнакомая девушка. Из одежды на ней была только его рубашка, неровно застегнутая, очевидно, в спешке.
— А вы кто? — поинтересовалась она у Иры.
Ирина не нашлась, что ответить.
— Вадик, к тебе пришли, — крикнула девица куда-то вглубь квартиры.
— Ну что еще выдумала? — послышался приближающийся голос Вадима. — Кто тебя просил… Ира?
Пару мгновений они смотрели друг на друга. Ира не вытерпела первой: она сунула ему авоську с икрой и шампанским и побежала по лестнице вниз. Не оглядываясь и задыхаясь.
Они были вместе почти два года. И теперь почти два года прошло, как расстались.
Поезд монотонно выстукивал свой мотив, вагон раскачивался из стороны в сторону. Ночь казалась нескончаемой. Заснул он только под утро.
Вернувшись в Москву, он все вспоминал, как она смотрела на него, тогда, на полустанке. На семинаре он принял какую-то девушку за нее. За прошедшую неделю он обознался так несколько раз. Он решил позвонить. Тем более что ее перчатка лежала у него в прихожей.
Вадим стал искать по карманам ту самую бумажку, что взял у нее на станции. Подумал, что мог выронить в поезде или ненароком выкинуть вместе с какой-нибудь дрянью. Перетряс все и наконец нашел — в кармане куртки. Он подошел к телефону в прихожей, снял трубку, прижал ее плечом к уху. Развернул измятый клочок и уже приготовился крутануть пальцем диск, как вдруг увидел вместо номера телефона:
«Прощай. Люблю».
