Когда я пытаюсь воскресить образ давно ушедшей мамы, вспоминается разное. Мама при этом всегда стоит в тени, в дымке, позади ярких моментов и вспышек. Смотрит на меня. Смотрит, как я взрослею, набиваю шишки, влюбляюсь, дружу, радуюсь и печалюсь. Смотрит и молчит. Голос ее уже почти стерся из памяти.
Рассматриваю яркие разноцветные орнаменты на красном фоне — рябит в глазах. Взгляд скользит поверх. По самому краю, по тонкой полосе из желтой ленты, вплетенной в четырехлистный красный цветок, едет трактор. В его ковше деревянные кубики с зайчиками, медвежатами, волчатами и утятами. Машина сталкивается с пяткой в белом носочке, кубики катятся по психоделическим рисункам: коричневым листьям, черным изгибам. Пустой трактор огибает маленькую ножку и продолжает путь.
В углу комнаты у кукол Маши, Даши, Сени и Вани урок музыки. Девочки рассаживают их по стульчикам, вставляют в руки палочки, кладут на коленки барабаны. Сейчас будет громко.
А я здесь, на ковре, с мальчишками. У нас сегодня стройка.
— Дети, знакомьтесь, это Тимоша. Новенький мальчик теперь будет ходить в нашу группу.
Я поднимаю взгляд от черно-красно-оранжевого узора на ковре, сквозь рябь в глазах смотрю на мальчика с белой кожей, круглыми румяными щеками и выгоревшей челкой. Вскакиваю. Бегу к нему. Хватаю за руку. Хочу много сказать. Захлебываюсь от радости. Но тут же теряюсь, краснею, отпускаю его руку и, не сказав ни слова, возвращаюсь на ковер. Во время игр нельзя выходить за его пределы.
Вчера мальчик с выгоревшей челкой деловито ковырялся в песочнице во дворе моего дома. Я катила игрушечную коляску, укачивала куклу Таню, когда увидела его. Остановилась. Мне сразу захотелось много сказать: меня зовут Нака. Мама меня называет Настена, бабушка с дедушкой — Настенька, папа — Настя, но мне больше нравится Нака. Я живу вон в том подъезде, мое окошко там, высоко, с белыми шторками в рюшу. А створка открыта, чтобы залетел воробышек. Каждый раз, когда мама открывает окно, я жду его в гости. Он еще ни разу не залетал к нам. Один раз сидел на карнизе, но потом на кухню зашел папа и спугнул его. Еще хотелось сказать белокожему мальчику: ты красивый, давай укачивать Таню вместе. Она сегодня совсем не хочет спать, только смотрит на голубые облака синими глазами. Может, потому, что пупс Оля, ее подружка, сегодня осталась дома. Это я ее забыла. Я стояла, смотрела на то, как он деловито копает в песке ямку синей лопаткой, хотела много сказать и молчала.
А сейчас он будет ходить в мой садик. В мою группу. Тимоша.
Позже мы тоже почти не разговаривали. Но много делали разного вместе. Зимой во дворе копали туннель из снега. Один раз выкопали огромную нору и устроили там штаб. Но вечером был новый снегопад, и штаб занесло.
Когда он приходил ко мне домой, мы открывали одну створку у стола-книжки и накидывали на нее покрывало до самого пола. Тоже получался штаб. Прятались в нем. Было темно и таинственно. Читали «Буратино». То есть я читала, а Тимоша слушал. Он еще не мог складывать буквы в слова, ему было скучно, и он засыпал. А как-то, когда я только делала вид, что читаю, а сама уже наизусть повторяла историю про деревянного мальчика с букварем и показывала Тимоше картинки, он вдруг поцеловал меня. В губы.
Я остановилась. Было странно — стыдно и приятно. Я с криком вылетела из нашего укрытия и побежала на кухню: «Мама, а Тимоша меня поцеловал!»
В садике мы тоже все время проводили вместе.
— Давай сбежим, — шепнул как-то Тимоша во время дневной прогулки.
Мы рассматривали пчел и шмелей, опыляющих цветы в клумбах. Воспитательница учила отличать их друг от друга. Потом от флоры и фауны перешла к явлениям природы:
— А теперь, дети, посмотрите на небо. Видите облака? Вам кажется, что их можно потрогать рукой? А вот и нет. Они состоят из воздуха. А тучи, которые проливают на нас дождь, — из капелек.
Я смотрела на белые пушистые облака, плывущие по синему небу, и не верила, что до них нельзя дотянуться рукой.
— А давай. А как? А куда?
— Ну, скажем, что к мамам пошли. А сами на дачу к дедушке поедем.
— А ты знаешь, как до него добраться?
— Естественно. Я кучу раз ездил.
— Давай!
Мы побежали к воспитательнице, сказали, что идем к своим мамам, они знают, они ждут. Вылезли из дыры в сетчатом заборе и рванули на свободу.
— Куда сейчас?
— Просто беги за мной.
Мы бежали, схватившись за руки, мокрые ладошки выскальзывали. Мы поочередно вырывались вперед, догоняли друг друга, снова хватались за руки. Я не знала дороги, просто бежала, куда скажет Тимоша.
— Вон наш автобус, быстрее.
— Точно наш?
— Да, двойка. Бежим.
В автобусе мы протиснулись к окошку и стали рассматривать весенний город: вывески, мальчишек и девчонок на велосипедах, стаи голубей. Потом я дула на стекло и писала по запотевшему: «Тимоша».
Когда автобус оказался на незнакомой улице, мне стало неспокойно. Я повернулась к Тимоше — он смотрел в одну точку, губы сжались, глаза покраснели, а из правого уже выкатывалась слеза. Он давно понял, что мы едем не туда, что заблудились. Боялся признаться.
Мы вышли на ближайшей остановке. Стало темнеть. У прохожих спросили дорогу домой и вернулись. Наши мамы так ничего и не заметили. Моя думала, что я у Тимы, Тимина — что он у меня.
Сохранилось две черно-белые фотографии: на одной я с мамой, на другой — с Тимошей. Фон один — круглый турник из вертикальных и горизонтальных железных труб, по которым можно лазить, в форме земного шара. За ним — угол двухэтажного садика. Широкие окна с белыми рамами. На углу краской выведено «номер четыре». Тимоша в теплой кофте на замке и шортах с голыми ногами. Я в летнем платьице с короткими рукавами и в толстых колготках, которые собрались на коленках. Мама тоже в летнем платье с короткими рукавами, в сандалиях, волосы убраны, в ушах маленькие сережки, на левом запястье тонкий браслет часов. Кажется, я помню эти часы. Можно предположить, что на улице свежо, теплую одежду с детей сняли специально для фотографии. Почему-то только наполовину. Трава на газонах густая, подстриженная. Бесспорно одно — день был ветреным: фотограф навсегда запечатлел мою и Тимошину разлохмаченные челки, навечно остановил полет подолов наших с мамой платьев, обнимающих ноги.
Сейчас кажется, это было самое безмятежное время. Я видела мамину улыбку. Кажется, слышала ее смех и голос. Во всяком случае, каждый раз, когда я смотрю на эту фотографию, в ушах будто звенит его эхо.
Больше всего я любила моменты, когда мы вечерами возвращались из сада домой: я, Тима и наши мамы. Мы с Тимошей бегали наперегонки до светофора и обратно к мамам или играли в пятнашки или в слова. Иногда он подбирал с земли палку и махал ей, отгоняя от меня врагов. Или рисовал на асфальте карты. Или сшибал траву у обочин. Мама неспешно шла с подругой и тихо разговаривала. Я бегала с Тимошей, а сама прислушивалась к ее голосу. Сейчас его эхо во мне звенит светло и чисто.
Из тех возвращений осталось одно воспоминание. Была зима. Мы шли домой из детского сада вчетвером по темной аллее. Мамы, как обычно, вполголоса о чем-то разговаривали. Мы с Тимошей, как всегда, носились под их ногами. Снег светился в темноте. Наверное, он выпал давно, потому что лежал неровно, местами оголяя серый асфальт. Я придумала игру — наступать только на черные пятна асфальта, минуя светлые. Кто наступит на снег, тот проиграл. Раз — шаг, два — прыжок, три, четыре… И я проваливаюсь под землю.
Это случилось мгновенно. В глазах чернота. В ушах тишина. Я упала в обморок. Надо побить себя по щекам, пощипать, тогда проснусь. Я сняла варежку и ущипнула щеку своими детскими пальцами. Ничего не произошло. Провалилась в кроличью нору? Но тогда где страна чудес? Почему ночь? Я умерла! От этой мысли я пришла в ужас, зажмурилась и стала кричать. Кричала, кажется, вечность. Но ничего не происходило.
В какой-то момент я замолчала. Открыла глаза. Вокруг было все так же темно. Я подняла голову наверх и увидела свет фонарей в круглом отверстии. Из него торчали три испуганные головы.
Оказалось, я провалилась в канализационный люк. Мне повезло, он был засыпан, да и сверху лежал снег. Я упала неглубоко, чуть выше головы, мягко приземлилась, не ушиблась и ничего не поломала. Потом Тима, захлебываясь и глотая слова, рассказал мне, что только он на секундочку отвлекся, я тут же исчезла. Как сквозь землю провалилась. Он посмотрел по сторонам, всмотрелся вдаль — нигде нет. Испарилась. Тогда Тима перепугался и побежал к мамам. Они все так же неспешно шли и тихо болтали. И только он невнятно и сбивчиво начал рассказывать им про мое исчезновение, вдруг будто из подземелья раздался мой дикий крик. Они втроем побежали на него. Легко и быстро вытащили. Потом мама прижала меня к себе и стала успокаивать.
В тот день я слышала мамин дрожащий тихий голос. Я не помню слов. Помню страх, любовь и трепет в его тоне.
Помню.
