Карандаш громко шуршал по плотной бумаге, и звук этот усиливался, делался особенно звонким оттого, что в просторной комнате почти не стояло мебели. Окна были занавешены. Источником света для художника служили шесть оплывших свечей. Их мерцание превращало лицо модели в искаженную желтую маску, и это была неприятная желтизна, как у отцветших нарциссов. Однако графит все равно не смог бы передать оттенков за пределами серого.
Раз — округлый штрих вправо, два — округлый штрих влево, и вот на бумаге возник абрис широкого, расплывшегося лица. Перевернутая дуга обозначила спокойный, немного угрюмый рот. Сверху ровной каемочкой легли усы. Над усами двумя полостями зачернели ноздри. Волос у модели почти не осталось, поэтому художник обошелся нервными штрихами у висков.
Несмотря на резкие взмахи карандаша, черты лица выходили зыбкими. То ли потому, что художник был юн и ему не хватало мастерства схватить эти черты, то ли из-за пальцев, которые то и дело подрагивали. Тем не менее спустя двадцать восемь штрихов дело было сделано. Докончив, художник еще долго сидел, опустив горячий лоб на ладони, укрывавшие бумагу.
Из подростковых рисунков Алексея Щусева, будущего великого архитектора, сохранились лишь два карандашных изображения: этот, на котором отец его лежит в гробу, и такой же рисунок мертвой матери.
