Поверх пристрастия
Не скрою, Сергей А. Калашников вот уже три года как студент моего литинститутского семинара поэзии, и, возможно, я пристрастно отношусь и к его стихам, и к его дарованию. Но и, поверх пристрастия, его одаренность для меня очевидна, как несомненно и то, что он к тому же обладает счастливым свойством — «волей к тексту», столь необходимой для творческого становления и осуществления: он не только много пишет, не только выплескивает некий избыток образов, наблюдений, эмоций, за счет которых его стихи бывают очень длинными, но и работает над тем, чтобы конструкция их была компактнее и прочнее, море разливанное слов обрело твердое русло, а сами слова становились по своим местам, в согласии с телеологией стихотворения — образным рядом, смыслом и интонационным рисунком.
Какие чудесные образы появляются у него! «Последний живой подсолнух, взятый в котел полынью, дожидается абордажа». Или: «водит яркой иглой меж стволов ветвистых встающее солнце, сшивающее пейзаж».
В «молоке», которое дают «за вредность», у Сергея А. Калашникова — «яд опасной змеи»: тщеты поденного существования, вписанного в автоматический режим городской / заводской жизни, не способной / не дающей поднять глаза к небу и притворяющейся единственной нормой бытия.
Но тут дело даже не в отдельных образах, а в том колорите, в той кантилене, которую они создают. Здесь множество зримых, выписанных деталей, из которых выстраивается картина мира, которая, однако, не «заземляется», не сводится исключительно к ним: почти в каждом стихотворении действует некий рычаг «претворения», выводящий его образ за рамки наличной реальности. Задувают метафизические сквознячки.
Грубо говоря, для того чтобы из мальчика / девочки с литературными способностями получился поэт, необходимы три вещи: само это дарование, творческая воля и судьба. Они непрестанно взаимодействуют: от ослабления воли талант чахнет, от оскудения таланта хромает судьба, ложный выбор судьбы запинает волю. Но воля, как добрый садовник, может приумножить талант, талант — обогатить судьбу, выстроив для нее собственный мир, а судьба — подарить творческой воле множество новых возможностей.
Вот этого я и желаю Сергею А. Калашникову.
Олеся Николаева
* * *
И если на болотах торф горел,
вливался дым со стороны болота.
Он комаров будил и бардов грел.
На шум берез, шумящих отчего-то,
Туман плывет, окутывая их,
и скоро в нем сорвет струну колодца.
Под вальс-бостон в торфяниках твоих
пожарная сирена захлебнется.
И вытянет на карте мировой
как ниточку одну шестую света.
За первым, что отправился домой,
пойдет второй, и все исчезнет следом.
* * *
Впрочем, мир разрушается, начиная с дома.
Краска темнеет, травой зарастает местность.
На ржавой трубе неподвижным облаком дыма застыв, ворона
оглядывает окрестность.
Вокруг запустение, ставни покрыты пылью,
впрочем, это не признак, скорее, деталь пейзажа.
Последний живой подсолнух, взятый в котел полынью,
дожидается абордажа.
В каждом отрезке дома или предмете быта
виден удачный блицкриг природы, близость апофеоза.
Лежащая возле порога подкова, переплетенная аконитом,
как вынужденная угроза.
Дорога теряется под шагами идущего к точке старта.
Стирается дом, водит яркой иглой меж столбов ветвистых
встающее солнце, сшивая пейзаж, и облака как вата
в руках у таксидермиста.
