Подняв лицо, сидеть, глядеть в зенит —
там облачное дерево летит,
на перья распадаясь и на волны,
на дальний берег, синевой пронзенный.
Промыть бы зренье смертное хоть раз —
каким свеченьем окатило б нас!
И остается только и всего
не убояться чуда Твоего.
* * *
Агате
Вот девочка у грозных облаков,
широкою рекою отраженных,
изрытых плугом северных ветров
и пламенем багровым освещенных,
сидит в траве, чего-то там поет
и ковыряет камушек ботинком,
и не боится помрачневших вод…
Беспечная певунья и соринка
в глазу пространства хищного. Оно
сквозь дрожь слезы в тебя глядит невнятно.
А посему — тяни свое вино,
перебирай пучки сушеной мяты,
коли дрова, простужен и небрит,
на лавке гладь соседского мурлыку —
пока у неба девочка сидит.
Вот оглянулась…
Кто ее окликнул?
* * *
А в поле чистом — стол и табурет,
и никого и ничего на свете,
и только вещи брошенные эти.
Была бахча, теперь ее уж нет.
Еще есть свет, идущий изнутри
сухой травы,
и куст чертополоха,
и трель цикады не длиннее вдоха.
Ну вот и все…
Садись и говори.
