— Деталь машины — цилиндрический стержень, часть колеса в зубчатой передаче. Пять букв, последняя «а».
— Цевка.
— Подходит. — Она складывает ладони вместе и подносит к лицу, будто собирается молиться ему. — Еще можно?
— Давай.
Тосканское зимнее солнце отвоевывало стол непомерно медленно — к началу завтрака с грехом пополам запрыгнуло на самый край и с тех пор продвинулось на считаные сантиметры. Выбелило и без того до предела белоснежную вату багета, но до жареного бекона, заботливо выложенного на салфетку, дабы убрать лишний жир, так и не добралось.
— Вечный турист.
— Паломник.
— Не получается.
— Как не получается?
— Надо пять букв. А тут больше.
— Точно больше? — Эта его привычка переспрашивать, чтобы скрыть собственную невнимательность.
— Па-лом-ник. — Она загибает пальцы по количеству слогов вместо того, чтобы отмечать буквы, поэтому выдача финального результата отнимает время, а времени у нее в обрез. — Восемь.
Ему же хватает ее пустякового арифметического замешательства и на то, чтобы донести до рта остаток бутерброда, и на то, чтобы поковыряться в потенциальных претендентах на вечного туриста, завалявшихся в пыльных чертогах памяти.
— Тогда номад.
Она старательно вписывает экзотического «номада» в серые клеточки кроссворда, купленного в аэропорту не столько из страха не найти более достойного занятия в отпуске, сколько из привычки покупать.
— Как ты это делаешь — ума не приложу. Они у тебя словно наготове стоят.
— Кто они?
— Слова, кто ж еще.
— Не забывай, что я профессор — мне положено помнить слова.
Забыть о его профессорском звании она не смогла бы, даже если действительно захотела бы. Признаться, она пробовала неоднократно — все тщетно. Оставалось искать преимущества в положении профессорской жены, делая вид, что о большем нечего было и помышлять. Хотя было же — все начиналось не с него вовсе, а с нее, с больших надежд, кои она щедро подавала, и с высокомерного «так и быть» на его сорок пятую просьбу подтянуть вместе его «хромающий» итальянский.
Языковые кафедры — всем известное заболоченное бабье царство, про целомудренность филологических дев не шутил только ленивый. Если мужчин туда и заносило каким-то дурным зюйд-вестом, они редко доживали до третьего курса. А те, что доживали, из балагуристых мальчишек превращались в бесполых антропоморфных существ, сгорбленных под беспрестанным прессом артиклей, морфем и дифтонгов. Вадим отличался. И острым, до безобразия точным юмором, и шумным, бесцеремонным поведением. Его не столь частые появления на парах непременно сопровождались шутовством и трикстерством, что одних раздражало, других завораживало, но и тех и других выбивало из привычного мертвенного равнодушия.
