Ася смотрела в окно автобуса, как пасмурный ноябрьский день на глазах превращался в сумеречную осеннюю муть, и считала остановки, чтобы не пропустить нужную: «Стадион Динамо»… Недалеко от стадиона девятиэтажный кирпичный дом, где живет Игорь с матерью. Обычно с Игорем они встречались в ее «двушке» на Смоленской, а сегодня в первый раз он пригласил ее к себе. «Наконец на смотрины позвал», — улыбаясь, подумала Ася. Его отец недавно умер, и к овдовевшей матери Игорь относился с особой сыновней бережностью. Ася очень ценила в нем отсутствие этой демонстративной квазимужественности, за которой прячутся раненые и неизлеченные мальчики любых возрастов. Чем они все так ранены, иногда думала она, после очередной неудачной попытки завести отношения с таким застывшим стоиком, научившимся по жизни не столько держать удар, сколько панически бояться выглядеть пострадавшим. А Игорь, здоровый, под метр девяносто, с виду надежный, спокойный, с глазами плюшевого диванного медведя и с тяжелыми сильными руками, казался образцом бабьих мечтаний о мужике-стене. Была бы жива ее бабушка, она бы назвала его сердечным. «Слово какое теплое, — думала Ася, — и прекрасное в своей старомодной точности».
Она чувствовала, как Игорь волновался перед этими смотринами: она и мать — обе женщины равно ему дорогие, и он делал все, чтобы утонувшая в горе мать вернулась к жизни. Что до самой Аси, Игорь не говорил ей о любви. Только раз сказал: ты какая-то до боли родная, Аська. И, в отличие от всех слышанных ранее расцвеченных признаний, это попало в душу. Больше она ни о чем и не спрашивала.
Есть встречи, где каждый чувствует мгновенно: этот — мой. Как настроена эта чуйка? Из каких недр душа так точно узнает своего? Ася помнила: как Игорь только поздоровался, улыбнулся, она вдруг подумала — он будет моим мужем. Он был классным мануальщиком. Рекомендовала его Асина подруга Сашка, чьему выбору можно было доверять: Сашка умела быть счастливой и притягивала к себе все, что по жизни было сродни этому счастью — от дома на море, на высоком холме с окнами в пол, из которых открывался вид на жизнь с высоты птичьего полета, до мужа-банкира и по странности однолюба, который финансово и поддерживал этот полет, не давая Сашке приземлиться. А Игорь за месяц сотворил чудо с перетренированными бегом Сашкиными ногами — и сразу оказался в ее списке избранного. Как-то так получилось, что Ася по Сашкиному совету пришла к Игорю лечить спину, а вылечила залатанное на скорую руку сердце. До этого у нее был брак, продлившийся тринадцать лет, где каждый с заткнутыми ушами бился за свою правду, пока оба не выдохлись и не разбежались по своим углам. Утоптанная правда оказалась никому не нужна, как это обычно и бывает. С мужем она сохла и зябла, с Игорем оттаивала, отогревалась, наливалась тем спелым соком женской манкости, который неостановимо влечет и юношей, и седовласых донжуанов с затихающей мелодией их давних побед. Эти с особой жадностью смотрели на Асино цветение.
Асю озадачивало, конечно, что Игорь никогда не был женат: мужику под сорок, на два года старше ее, а все в холостяках ходит. «При его-то привлекательности как его могли не прибрать к рукам женщины…» — думала она, глядя со стороны на его широкие развернутые плечи и уверенную походку: сразу видно — идет мужик. Не мужлан, не вечный мальчик в мужском обличье, не мужичок, а мужик. Разницу лишь слепой не различит.
Она готовилась к этим смотринам, перед выходом рассматривала себя в зеркале в хорошо сидящем темно-синем шелковом платье. Она любила это невесомое прикосновение прохладного шелка к коже. Шелк праздничен. Он золотится, струится, серебрится, духами дышит — в отличие от прозаической, практичной шерсти: носки, свитер, варежки, ко всему этому сразу лепится красный от мороза нос, руки закоченевшие. Ну уж нет! На улице минус пять, но она пойдет в этом платье не по сезону и останется собой довольна. Стройная, рыжая, с голубыми, чуть навыкате, глазами. Знакомый эстет назвал их венецианскими, вероятно, в подражание Цветаевой.
