По улице ходит кругами двадцатилетний пацан. От него так и веет двадцатилетием. Он рассказывает по телефону, как угостил пивасом выдающегося человека.
Этот пацан совершенно точно не торопится умирать, покуда водятся в Петербурге выдающиеся люди.
Приезжает ночное такси. Я сажусь и вяло схожу с ума от мигрени, пока радио делает ужасную музыку. Под нее и танцует безумный город — город людей, которые хотят жить.
Во мне тоже играет ужасная музыка.
* * *
Весна — это гадость, которая липнет к ботинкам. Собачье дерьмо, которое кипятится на солнце.
Но бывает, среди этой гадости случается что-то красивое. Красивое — это то, что не пахнет дерьмом.
Я готовлюсь к свиданию, будто оно меня может спасти.
Я чищу ногти и средний палец зубным порошком, чтобы убрать табачный налет.
Расчесываю волосы, сбивающиеся в колтуны из-за анемии.
Замазываю круги под глазами тоналкой. Рисую стрелки — они делают мой темный взгляд загадочнее и глубже.
Протираю рваные вансы.
…Мы сидим на скамейке в Таврике и тянем вино.
Он спокойный. Он думает, что говорит. Я так не умею.
И вроде бы гадость вокруг. И новости тоже гадость. Но он замечает, что есть и хорошее в мире: весна и моя кислотная куртка.
Накатив, я прячу холодные руки. Мы идем греться в бары.
Мы оба гадкие. Пьем, как скоты, до беспамятства. Но в сравнении с тем, что к нашим ботинкам липнет, мы ничего.
Он касается моих плеч, а потом — моих длинных волос, которые будто река.
Он хочет меня. Что, в общем, гадко — но все-таки мило.
Я устаю болтать. Он берет меня за руку и говорит:
— Ты переживаешь.
Меня очень давно за руку не брали. Я смотрю на него иначе (точнее, боюсь смотреть).
Сбывается поцелуй, который мы ждали оба. Поцелуй вырывается из меня, как может вырваться неосторожное слово.
Держась за руки, мы молча идем по вечернему вечеру.
Он, разумеется, предлагает пойти к нему.
— Я серьезный человек. Я не тот, кто спаивает женщин, чтобы…
Наутро я умиляюсь, увидев на подоконнике «Мы» Замятина (универсальная книга для подоконника).
— «Серьезный человек», — передразниваю я его.
— Ну, значит, несерьезный.
Он приносит пепельницу и говорит:
— Надеюсь, еще увидимся.
Я смеюсь. Мне смешно потому что.
Он обнимает меня.
— Я тебе понравился?
— Да. А я тебе понравилась?
— Да.
* * *
Марсово поле — точнее, Майское поле — и беспросветная ночь.
Он целует меня, как в кино. Великолепный ракурс с любой стороны.
Меня до этого не целовали на скамейке. Я видела только, как это у других.
Я чувствую нежность момента.
Смотрю в небо и вижу, как пролетает дрон. Я запомню его, потому что такой момент.
Я рассказываю, что у меня большая собака. Что не знаю, как избавляться от трупа, когда умрет.
Он предлагает спросить у прохожего с псом, как тот будет его хоронить.
Я смеюсь.
Но момент собирает манатки и валит.
Постепенно меняется воздух и это лицо.
Я не знаю, в чем дело. Я надеюсь, он просто устал.
Вызываю такси. А в машине кричит ужасная музыка. Кричит, что я больше его не увижу.
Прошу сбавить громкость.
Дерьмо.
* * *
Я выучила этот особенный взгляд.
Он всегда одинаковый. Я вижу в этих глазах: растерянность и желание.
У меня есть мгновение власти. Смеяться как ведьма, пить из бутылки. Я — неприемлемое совершенство в этот момент. Осталось попробовать анекдот про поручика Ржевского.
Еще я могу умолчать. Притвориться кем-то таким, у кого формально все ок. Я никогда не встречала подобных людей, поэтому собираю эту персону сама. У нее нормальное прошлое. И как следствие — она курит меньше, чем я.
Случайные люди помогают мне прикурить, покупают бухло, спрашивают, как пройти до Большой Морской или еще какой-нибудь улицы.
Я знаю их цель.
Любое проникновение в женщину начинается с аккуратных прикосновений. Не знаю, где они научились, это общее место: им — все откровеннее трогать, мне — допускать это или не допускать.
Иногда я сдаюсь. Потому что мне одиноко. И тоже вообще-то хочется чего-то такого.
Виновата моя бесовщина. Я, в конце концов, не в себе.
Я совсем не в себе. Я надеюсь, появится кто-то, кто захочет меня узнать.
Я вспоминаю моменты, когда:
— меня целовали в голову и в висок;
— брали за руку и вели по вечернему вечеру;
— обнимали так нежно, что не хотелось других состояний.
Это дает сил держаться. Подсказывать путь до Большой Морской и любых других улиц.
Но иногда сил нет. Иногда я просто беру и плачу.
Парень в метро задает вопрос, в порядке ли я.
Я вижу эти глаза. Говорю, что в порядке. Хотя запомню его доброту навсегда.
Я кружу по ночному проспекту. Я плачу.
Я ни разу не видела, чтобы кто-то кого-то любил. Наверное, людям любить просто нечем. Но чувствую: мой фантомный орган разбит.
Осколкам не поздоровится тоже.
Но я буду снова смотреть в глаза.
Любоваться чужим умом. Узором, из которого он состоит. Как правило, там все запутано, но прекрасно.
Я существую ради красоты — порой невыносимой.
Наивная, как дитя. Желающая объятий. Выдыхающая стоны. Словно не было всех этих лет.
Это значит жить.
