Медицина и литература больны друг другом давно — и едва ли это излечимо. Парадоксально, но профессия, призванная спасать тела, дала культуре рекордное число тех, кто препарирует души. Впрочем, парадоксально ли? Если вдуматься, у писательского и врачебного ремесел гораздо больше общего, чем может показаться на первый взгляд. И автор, и медик всматриваются в человека особенно пристально в тот момент, когда он беззащитен и слаб. Здоровый и сильный человек не обращается к доктору. Большая литература рождается там, где даже самый сильный человек демонстрирует свою слабость. Оба они начинают со сбора анамнеза: на что, собственно, жалуетесь? Так болит? А вот так? — Очень хорошо. Что же хорошего, когда болит? Да то и хорошо, что по крайней мере ясно, с чего мы будем начинать. Впрочем, бывает, как мы помним, и так: «Будет и того, что болезнь указана, а как ее излечить — это уж Бог знает!» — но это уже совсем другая история. Пожалуй, никто, кроме медика и романиста, не видит пациента (ну или героя) одновременно голым, испуганным и врущим — и это рождает привычку к холодному наблюдению и аналитике, которая в больничной палате зовется врачебным профессионализмом, а в прозе — авторским стилем. Впрочем, писателю не обязательно быть врачом для того, чтобы взять в литературу латынь для эпиграфов, особый подход к телесности и циничный юмор заодно.
Постараемся избежать пространных банальностей и соберем краткий звездный консилиум, чтобы напомнить читателю о тех, кто служил в этой звездной клинике.
Главный эпоним жанра «медицинской прозы», несомненно, Антон Павлович Чехов, когда-то сказавший вошедшее в анналы: «Медицина — моя законная жена, литература — любовница». Довольно удобная позиция: можно лечить людей и при этом не питать на их счет ни малейших иллюзий. Там, где коллеги-беллетристы видели тонкую душевную организацию, доктор Чехов привычно нащупывал печень. Признаем, что печень оказывалась куда красноречивее души — по крайней мере, она не врала о причинах недуга.
Отсюда и фирменная чеховская интонация, которую принято благоговейно называть объективностью, хотя по сути это профессиональная деформация терапевта, насмотревшегося на человечество в исподнем. Он описывает героя так, как пишут историю болезни: симптомы, анамнез, осторожный прогноз — и ни слова утешения: утешать в анамнезе не положено.
Фирменный чеховский сюжет — когда врач сам становится объектом постановки диагноза. В «Палате № 6» доктор Рагин живет, полагая, что «между теплым, уютным кабинетом и этой палатой нет никакой разницы». Чехов ловит его на слове и запирает в этой самой палате. Теория равнодушия проверяется им на собственной шкуре и мгновенно терпит сокрушительное поражение. Прогноз неутешителен.
В «Ионыче» все далеко не так стремительно — это постепенное, незаметное течение болезни. Читатель наблюдает превращение Старцева в Ионыча и отмечает, что врач сам становится воплощением болезни города, который приехал лечить.
Земский врач Астров из «Дяди Вани», пожалуй, лучший автопортрет Чехова-медика. Лечит, сажает леса, верит в будущее и при этом трезво сообщает о себе: «Во мне умер огонек». То есть диагностирует собственное выгорание на век с лишним раньше, чем появился сам термин. При этом продолжает работать, потому что бросить не умеет.
Главный финт в том, что диагноз Чехов ставит не персонажам, а читателю, который к финалу с легким ужасом обнаруживает у себя все перечисленные признаки. Лечения, разумеется, не предлагается. Доктор уже надел пальто, погасил лампу и вышел — у него, в конце концов, еще любовница.
Следом за Чеховым в звездном консилиуме идет Михаил Афанасьевич Булгаков. Если Чехов — терапевт, наблюдающий человечество с прохладным любопытством, то Булгаков — хирург, у которого руки по локоть в крови, легкая паника и нет времени на иронию по отношению к самому страданию. Медицина досталась ему отнюдь не любовницей, а первой профессией: земская глушь, ампутации при свете керосиновой лампы и фельдшерица в роли единственной помощницы. Отсюда и совсем другая температура текста. В «Записках юного врача» нет чеховской дистанции — есть паника двадцатитрехлетнего выпускника медицинского вуза доктора Владимира Бомгарда, знакомого с медициной по учебникам, которого ночью привозят к роженице с поперечным положением плода. Был бы интернет — загуглил бы, но увы, увы. Героизм тут не только в самом подвиге спасения, а в том еще, чтобы не выдать, как тебе страшно, когда ты листаешь учебник, изображая невозмутимость, в соседней от пациента комнате.
Медицинская тема у Булгакова — не триумф науки, а ее соблазн. «Морфий» (написанный от лица того же Бомгарда, к которому попадает дневник умершего коллеги) с убийственной честностью описывает, как доктор, имеющий доступ к ампулам, последовательно и со знанием дела разрушает сам себя. Видит каждую стадию собственной гибели и все равно тянется к шприцу. А в «Собачьем сердце» врач и вовсе примеряет халат демиурга: профессор Преображенский пересаживает гипофиз и получает Шарикова — наглядное доказательство, что умение оперировать и умение отвечать за результат — точки, лежащие на параллельных прямых в евклидовой геометрии, никак не в геометрии Лобачевского. У Чехова врач ставит диагноз и уходит; у Булгакова он берет скальпель и раз за разом убеждается, что природа обязательно отомстит за самонадеянность.
Викентий Вересаев довершает образ этой врачебной троицы: там, где Чехов ставит диагноз молча, а Булгаков геройствует у операционного стола, Вересаев садится и пишет исповедь — без сюжета, без героев, без спасительной дистанции художественного вымысла. Его «Записки врача» — не рассказ и не повесть, а откровенный документально-публицистический отчет молодого медика о том, как профессия выглядит изнутри. «Записки врача» можно назвать первым медицинским автофикшеном — и не ошибиться. Отчет получился скандальный: Вересаев честно признается в собственной беспомощности, описывает, как учатся на живых людях и ставят опыты на беднейших пациентах, а врач часто не знает, что делать, и блефует не хуже булгаковского новичка. Книга вызвала бурю — коллеги обвиняли автора в том, что он выдает цеховые тайны и подрывает доверие к медицине. А публика зачитывалась. Вересаев вывел на чистую воду саму профессию, предъявив ее сомнения, этические тупики и пределы, — он сам стал тем сильным человеком, который демонстрирует слабость и в этот момент становится интересен литературе.
Нельзя не пригласить на этот консилиум и зарубежных специалистов — без них картина будет смазанной. Ограничимся и тут тремя именами.
Сомерсет Моэм — выпускник лондонской медицинской школы при больнице святого Фомы, который три недели акушерской практики в трущобах Ламбета ценил выше любого литературного семинара. Принимая роды у нищенок Южного Лондона, он насмотрелся на человеческую породу без прикрас — и сразу же конвертировал увиденное в первый роман «Лиза из Ламбета».
Артур Конан Дойл — эдинбургский врач, чей бессмертный сыщик, по сути, списан с натуры. Прообразом Холмса стал его университетский наставник, хирург Джозеф Белл, поражавший студентов тем, что по походке и мозолям пациента угадывал профессию и болезнь еще до жалоб. Получается, дедукция Холмса — это медицинская семиотика, перенесенная в криминалистику.
Луи-Фердинанд Селин — парижский доктор для бедных, вынесший из своей работы не сострадание, а яростную мизантропию. Его «Путешествие на край ночи» написано тем же взглядом, каким он осматривал гниющие тела: болезнь, нищета и смерть — вот единственная правда, а рваный, задыхающийся синтаксис — буквально внутреннее состояние врача, навидавшегося слишком многого.
Что касается современного состояния медицинской прозы, то и тут кадрового голода не ощущается: среди врачей-писателей и Абрахам Вергезе, и Майкл Крайтон, и Ирвин Ялом — перечислять можно долго, но мы пойдем другим путем, составив подборку текстов, которые не только написали медики, но в которых тема медицины играет ключевую сюжетную роль.
Абрахам Вергезе
«Завет воды»
Сюжет романа строится вокруг загадочной наследственной «напасти», из-за которой в каждом поколении керальской семьи кто-то гибнет в воде, и лишь к финалу эта тайна получает рациональное объяснение.
Параллельно автор разворачивает целый госпитальный мир — операционные, лепрозорий, борьба с проказой и последствиями травм, — показывая медицину Индии XX века с ее состраданием, риском и пределами тогдашних знаний (ярки фигуры хирурга Дигби Килгура и врачей-подвижников).
Евгений Водолазкин
«Лавр»
Герой романа — средневековый целитель, перенявший от деда знание трав, заговоров и врачевательного ремесла, которым он служит людям в эпоху, не отделявшую медицину от веры. Арсений лечит чумных, рискуя собой, и сталкивается с пределом земного врачевания, где бессильны и травы, и опыт, а исцеление все чаще оборачивается духовной, а не телесной практикой. Целительство здесь форма любви и покаяния, где забота о больном становится дорогой ко спасению самого врача.
Вера Богданова
«Царствие мне небесное»
Автофикшен, выросший прямо из медицинского опыта: героиня получает онкологический диагноз — злокачественную опухоль легких — и проходит через обследования, операцию и неизвестность исхода, а ткань текста прошита цитатами из врачебных заключений и ссылками на научные исследования. А рядом — история семьи и дачного дома, прогулки и наблюдения за природой, которые становятся стимулом выздоровления.
Медицина здесь подана не как клинический фон, а как пограничная ситуация, где тело становится полем борьбы со страхом смерти, а одиночество больного обостряется растерянностью близких, не всегда умеющих поддержать.
Рагим Джафаров
«Сато»
«Сато» строится вокруг психиатрической загадки: к детскому психологу приводят пятилетнего Костю, который уверяет, что он пленный контр-адмирал Сато, — и сюжет держится на клиническом вопросе, страдает ли мальчик диссоциативным расстройством личности или перед нами нечто, выходящее за рамки диагноза.
Медицинская тема здесь развернута через профессиональную оптику терапии: автор всерьез показывает работу с детской травмой, механику психологического приема, диагностику и долгий — растянутый на двенадцать лет — процесс «лечения», в котором наука о психике балансирует на грани с необъяснимым.
Рагим Джафаров
«Его последние дни»
Писатель ради достоверности будущей книги симулирует психическое расстройство, чтобы попасть в психиатрическую клинику, — но обнаруживает, что выйти из нее куда труднее, чем войти.
Клиника становится пространством, где стирается граница между диагнозом и притворством, нормой и патологией: рекурсивная конструкция текста (рассказчик пишет о прозаике Андрее, пациенте с навязчивыми мыслями) превращает психиатрию в инструмент исследования того, насколько мало человек понимает свою собственную психику.
Марина Степнова
«Хирург»
Аркадий Хрипунов — пластический хирург экстра-класса, прошедший путь от барачного детства до собственной клиники, человек, одержимый идеей телесного совершенства и стремлением довести плоть до идеала.
Хирургия здесь подана как опасное богоборчество: владея скальпелем и властью над чужими лицами и телами, Хрипунов мнит себя творцом, почти Богом, и эта одержимость рифмуется со второй линией романа — историей средневекового пророка Хасана ибн Саббаба, хозяина крепости Аламут.
Так профессия врача у Степновой перестает быть ремеслом исцеления и превращается в инструмент гордыни и насилия над природой человека.
Анна Старобинец
«Посмотри на него»
Документальная книга Анны Старобинец вырастает из медицинской катастрофы: на шестнадцатой неделе беременности автор узнает, что у ее еще не рожденного ребенка несовместимый с жизнью порок развития — следствие редкой генетической комбинации, — и текст становится подробным, выстраданным свидетельством прерывания желанной беременности по медицинским показаниям.
Медицина здесь предстает в двух лицах: с одной стороны — диагноз, УЗИ, генетика и неотвратимость утраты, с другой — обличение системы здравоохранения с ее бюрократической черствостью.
Алексей Моторов
«Юные годы медбрата Паровозова»
Взгляд на медицину изнутри, из реанимационного отделения московской городской больницы конца 1980-х, где автор, выпускник медучилища, несколько лет работал медбратом, прежде чем стать врачом.
Медицинская тема здесь подана не пафосно, а из самой гущи больничного быта: дежурства, реанимация, изнанка профессии, цена ошибки и спасения, тяжелый труд среднего медперсонала — все это перемешано с трагическими, счастливыми и порой абсурдно-советскими эпизодами огромной столичной клиники.
Анна Павлова
«Острые»
Само название отсылает к «острым» больным, а все герои цикла — пациенты с психиатрическими диагнозами, чьи судьбы связывает сквозной сюжет и фигура их лечащего врача-психиатра Геры Гранкина. Медицинская тема развернута как погружение во внутренние миры пациентов — лабиринты иллюзий, душевной боли, детских травм и личных «демонов». При этом Павлова стирает границу между врачом и больным: лечащий героев психиатр сам полон страхов, сомнений и нереализованных желаний, и медицина становится разговором о том, что душевная уязвимость — общий человеческий удел.
Дэниел Мейсон
«Зимний солдат»
Юный венский студент-медик, едва начав учебу, отправляется на фронт Первой мировой и оказывается единственным врачом в импровизированном госпитале, разоренном эпидемией тифа.
Вчерашний студент, ни разу не державший скальпеля над живым человеком, вынужден оперировать, ампутировать и принимать решения о жизни и смерти, постигая хирургию не по книгам, а в военном хаосе.
Попытка исцелять тела и души на фоне всеобщего разрушения оборачивается историей вины, сострадания и искупления.
Сам по себе факт, что врачи берутся за перо, был бы малоинтересным — есть представители и других профессий, которые нашли себя именно в писательстве. Важнее то, что недуг становится идеальным двигателем сюжета. Болезнь в книгах почти никогда не остается просто болезнью — литература веками вменяла диагнозам мораль, которой в них изначально быть не может. XIX век превратил туберкулез в знак избранности: чахоточная бледность означала утонченность, духовность, обостренную чувствительность, и сгорать от чахотки полагалось красиво, аристократически. Неслучайно Томас Манн, ставя диагноз обществу в «Волшебной горе» уже в ХХ веке, пишет герметичный роман именно о туберкулезном санатории. А вот рак та же культура назначила стыдным и страшным: его замалчивали, а не называли, в нем подозревали расплату за подавленные чувства и неправильно прожитую жизнь. Дальше. Что там с чумой, холерой и СПИДом? О, это уже чистая политика: эпидемия всегда чья-то вина — чужаков, грешников, «недостаточно бдительных». Именно против этой машины смыслов восстала Сьюзен Сонтаг в книге «Болезнь как метафора», написанной из собственного онкологического опыта: она настаивала, что у клеток нет морали, что опухоль ничего не символизирует и ни за что не «наказывает», и что самый честный способ болеть — отказаться от метафор вовсе, вернуть болезни ее немой биологический буквализм. Спорить с ней, однако, литература не перестала: метафора ей нужнее правды. В этом и заключается вечный конфликт: медицина лечит человека, а литература упорно вписывает в диагноз смысл, превращая страдание в сюжет.
И все же союз этот не распадется, потому что врач и писатель заняты одним и тем же делом. Оба они сопротивляются смертности — единственному по-настоящему серьезному обстоятельству человеческой жизни. Только один выигрывает месяцы и годы, а второй отрицает его по существу, утверждая, что человек, однажды попавший на страницу, больше не подлежит исчезновению.
