Лейла Александер-Гарретт
«Юрий Любимов: Путь к “Мастеру”»
(«Альпина нон-фикшн»)
Лейла Александер-Гарретт, автор книги «Андрей Тарковский: собиратель снов» и переводчица режиссера во время работы над «Жертвоприношением», написала книгу о другом мастере — на этот раз театральном. Эта книга основана на дневниковых записях автора, которая была переводчицей и ассистентом Юрия Любимова во время его работы над спектаклями, в частности над постановкой «Мастера и Маргариты» в Королевском драматическом театре («Драматен») в Стокгольме в 1988 году.
«Титан русской сцены» предстает перед читателем как гениальный, но эксцентричный и требовательный режиссер с богатым жизненным опытом, склонный к скандалам и провокациям. Лейла Александер-Гарретт регулярно оказывается между молотом и наковальней — между весьма необычными идеями режиссера и недовольством актеров или администрации. Но безусловная преданность искусству искупает если не все, то почти все. Эта книга — калейдоскоп эмоций и сцен: встречи с Ингмаром Бергманом, предупреждения Лейле от Андрея Тарковского, конфликт в Ковент-Гардене… Любимов не признавал систему Станиславского, предпочитая интуицию, импровизацию, физическую активность и «хулиганство» на сцене. Он постоянно менял мизансцены, добиваясь от актеров полной отдачи. Отдельные главы посвящены работе режиссера с текстом. Он подробно объяснял символику романа Булгакова: маятник как символ времени, занавес как метафора судьбы. Он видел в романе отражение судьбы самого Булгакова, проводил параллели между персонажами и реальными людьми, объяснял актерам не просто каждую сцену — каждые жест и реплику.
Премьера спектакля «Мастер и Маргарита» успешно состоялась 17 декабря 1988 года в «Драматене» и получила восторженные отзывы публики и критиков. Эта книга — личная история Лейлы Александер-Гаррет, не только путь Любимова к постановке, но и путь принятия ею его сложной противоречивой натуры.
«Любимов иллюстрирует каждый новый эпизод пьесы, растолковывает подтексты каждой новой реплики. К примеру, Коровьев — хулиганистый приближенный Воланда — после икоты двух московских литераторов будет обливать Берлиоза и публику, сидящую в первых рядах, водой из детской резиновой клизмы. “Он — озорник, ему скучно, он так развлекается”. У меня промелькнула мысль, что и наш режиссер такой же проказник, не терпящий скуки.
В другом месте Понтий Пилат говорит: “Мне тесно”. На шведский это переведено как “Jag kväs!” (“Я задыхаюсь!”).
На что первосвященник Иудеи Каифа отвечает: “Сегодня душно, где-то идет гроза…” Оба понимают, что речь, разумеется, не о погоде; они ненавидят друг друга, но по долгу службы обязаны продолжать ритуальную игру слов. В следующей реплике Пилат взрывается: “Нет, это не оттого, что душно, а тесно мне стало с тобой, Каифа. Побереги себя, первосвященник!” Пилат — солдафон. Он привык отдавать команды, а не плести дипломатическую паутину. Римская империя держит весь мир в страхе, и Пилат — достойный ее представитель — должен соответствовать. Почему он предает Иешуа? Потому что боится римского императора Тиберия, которому Каифа регулярно строчит на него доносы. Между Пилатом и Каифой происходит невидимая борьба: чья воля сильнее, чья возьмет? Они оба в ловушке — каждый заложник своей трусости.
Любимов подчеркивает, что здесь заключена главная мысль автора о том, что “трусость — один из самых страшных человеческих пороков”».
Джейн Энн Филипс
«Ночной страж»
(Belles Lettres)
Удостоенная Пулитцеровской премии книга «Ночной страж» написана во вполне традиционном жанре истории семьи на фоне больших событий, в этом случае — в Америке после гражданской войны. «Сторонники рабства проиграли, противники победили, и все вернулись разбитыми и неприкаянными».
В 1874 году двенадцатилетняя КонаЛи сопровождает свою травмированную, почти немую мать (которую она по предварительному сговору называет мисс Дженет) в лечебницу для душевнобольных. Их привозит человек, которого КонаЛи называет папой, но который, как выясняется, совсем не тот человек, за которого себя выдает. Он заставляет КонаЛи лгать о личности ее матери и о ней самой, выдавая их за приличную даму и ее служанку Элизу Коннолли, а сам прикидывается случайным добрым попутчиком. Отправляясь в путешествие, КонаЛи вынуждена оставить своих младших братьев и сестру с соседями, не имея возможности узнать их дальнейшую судьбу. В лечебнице их принимает одноглазый ночной страж О’Шей, который страдает амнезией после войны.
Через воспоминания и письма выясняется, что в 1864 году О’Шей был снайпером Союза, получил тяжелое ранение и рабское клеймо. Казалось бы, в этом романе как будто слишком много совпадений, слишком много связанных когда-то между собой и разведенных жизнью героев оказываются в одной точке в одно и то же время. Однако если принять эту художественную условность и выйти на уровень метафор и символов, все встает на свои места. Тогда и лечебница для душевнобольных расширит границы до состояния страны в целом, и амнезия коснется не только О’Шея и мисс Дженет, но и всего общества.
Неприкаянность, потерянность, уязвимость — такова атмосфера романа. Но даже в это время есть место любви, состраданию и человеческой стойкости.
«Мама, похоже, не боялась, а я каждый день рисовала палкой в пыли или пальцем на странице маршрут, по которому лошадь с упряжкой может вернуться к Дервле. Представляла себе их путь домой как веревку, крепко связывающую Папу: мне так было спокойнее на душе. Маму расстраивать не хотела, но сама боялась и обдумывала это каждый день. В моих страшных снах Папа забредал в Женскую Палату, распахивал Мамину дверь или являлся ко мне — я теперь жила с другими сиделками над палатами, — хватал меня, перепутав с ней, закручивал лицо и руки в ночную сорочку. Я просыпалась в мокрой постели и бежала, прихватив простыню, в маленькую уборную. Вытравливала запах мочи в низкой ванночке, отстирывала, отжимала, чувствовала, как скручивает и меня. Мне мстилось, что я вижу Папу на территории, за поворотом коридора, как он заглядывает в окно или сидит — в свирепом молчании — по воскресеньям с другими джентльменами в беседке на Большой Лужайке.
Мама о нем никогда не упоминала. Ее мисс Дженет вновь обрела дар речи, иногда даже садилась за фортепьяно на дневных концертах. Мама слыла “тихой”, но, прожив девять месяцев жизнью мисс Дженет, стала во всех отношениях приличной дамой, я даже начала сомневаться в собственных воспоминаниях. У нее появилась новая одежда, белая — для бесконечного лета, как его называли, — а еще серая накидка и белый парасоль. В той жизни, на кряже, она таких нарядов не носила, куда там со всей черной работой, и фортепьяно у нас не было. Наедине она называла меня КонаЛи, выслушивала мои упоминания о доме, но мне хватало ума не задавать неудобных вопросов. Уединяться в Лечебнице не получалось — мы в основном находились в обществе или в пределах слышимости, а с доктором Стори она беседовала почти каждый день».
Светлана Павлова
«Сценаристка»
(«Редакция Елены Шубиной»)
За свой второй роман Светлана Павлова получила первое место в премии «Лицей» имени Александра Пушкина; после нашумевшего «Голода» новую книгу ждали. И новая получилась узнаваемо-авторской, но не повторяющей первую. Павлова пишет о «своем круге» — миллениалах-москвичах и их проблемах. Героиня «Голода» страдала от булимии и училась принимать себя в условиях строгих рамок представлений о красоте. «Сценаристка», существуя в условно той же системе персонажей, заходит острее: во время игры в «Я никогда не» на вечеринке Зоя признается друзьям, что никогда не проверялась на ВИЧ. И не встречает понимания. А дальше мнительность берет верх, она все-таки сдает кровь и в ожидании результата подробно вспоминает три своих романа, каждый из которых мог стать причиной плохих новостей — теперь она их панически боится. Зоя пишет сценарии для стриминговых платформ, и роман во второй половине перестает быть эсхатологически-медицинским и становится абсолютно производственным. Мне как раз эта часть понравилась больше — то ли потому, что среда близкая, то ли потому, что эта самая вторая половина написана с другой эмоцией — не с тревожно-паническим ожиданием (рабочая эмоция, да, видимо, в жизни ее хватает), а с подлинным интересом к делу. Как известно, можно долго смотреть на то, как другие работают, — вот когда Зоя работает, это выглядит убедительно.
Что в сухом остатке — остроумная проза со всеми типичными чертами литературы тридцатилетних, кроме разве что автофикшена. Герои запоминающиеся и узнаваемые, центральная проблема не нова (в том числе как прием), но тексту вполне органична. Главное, что Светлана Павлова не остановилась на драматургической отработке исключительно темы ожидания героиней результатов медицинских исследований, выйдя за ее пределы и создав кросс-жанровый роман.
«Потом Зоя не раз будет пытаться найти разницу между тем, как бабушка Яна относилась к ней и к своим ученикам. Учеников у нее было миллион. Она швыряла в них нотами и сборником Ганона. Выгоняла из дома спустя десять минут от урока. Орала и обзывала. И каждый все равно — благоговел. Прощение вымаливалось на коленях. Иногда вместе с родителями. И полученное помилование было подарком. Даже часовое присутствие Розы Брониславовны в жизни считалось за шанс приблизиться к недостижимому идеалу в искусстве. К тому же все понимали, что преподавательница знакома, с кем надо. Может кому надо что-то сказать. Куда-то позвонить.
— А почему ты не явилась на занятие, мадам? Заболела? М-м-м, какая жалость. Собьешь температуру — и 25-й 299-го опуса Черни мне аудиосообщением в “вотсап”, не то матери позвоню (грозно).
— Ужасные штрихи! Не ритм, а тошниловка в пробке. Мы же тут, по идее, крадемся! (театрально)
— Вы понимаете, что с вашим, так сказать, талантом заниматься надо будет ОЧЕНЬ много? (скорбно)
— Котенок, а может, тебе на балалайку лучше? У пузочесов тоже весело живется (насмешливо, игриво).
— Завтра в десять чтобы была тут. Какая лекция? Основы российской государственности? Умоляю, там и без тебя справятся. (уверенно, спокойно).
— Аккордовую артиллерию тренируем, Маратик (громко, с задором). Маратик-дегенератик (тихо, закрыв дверь).
Зоя не раз заставала этот момент — когда Роза Брониславовна провожала учеников. Момент освобождения, конца сладкой пытки. Зоя предполагала: а она ведь вряд ли ради денег этим занимается.
Догадка казалась немыслимой и почему-то — страшной. Среди учеников было много упорных и старательных. Способных, если верить Розе Брониславовне».
Анамели Сальгадо Рейес
«Моя мать прокляла мое имя»
(«Фантом Пресс»)
Название книги звучит довольно пугающе, но это ложный страх. Атмосфера текста больше всего напоминает диснеевский полный метр «Тайна Коко» — и жанрово, и географически, и мифологически. Перед нами семейная сага с элементами магического реализма: три поколения женщин одной семьи, живущие в Америке выходцы из Мексики, причем бабушка уже несколько дней как мертва, но это не мешает одиннадцатилетней внучке видеть и слышать ее. Ситуация осложняется тем, что при жизни бабушка внучку не особенно жаловала, точнее, не сильно ею интересовалась — ранняя незапланированная беременность дочери тому виной. Теперь же она появляется не для того, чтобы наверстать упущенное, но чтобы получить желаемое: девочка должна придумать аргументы и убедить мать, что бабушку нужно похоронить обязательно в Мексике, на родине предков. А денег нет, и за что тут держаться, не очень понятно. Мать, конечно, в сложном положении: на что жить, непонятно (она давно выбрала для себя кочевой образ жизни, и ее дочь к этому вынуждена была привыкнуть). Однако даже когда каждая из героинь пытается преследовать какую-то личную цель, оказывается, что какие-то невидимые нити ведут их именно туда, где, как в волшебной сказке, все должно наконец наладиться. У всех. Хороший, не вымученный, милый и по-хорошему сказочный финал. Филгуд здорового человека.
«Мироздание, или бог, или кто там отвечает за подобные знаки, сообщал Ангустиас, что ее дочь будет вечно недовольной и неприветливой особой, причем весьма неприветливой, учитывая обстоятельства. Ангустиас не желала мириться с тем, что такое ужасное предзнаменование может сбыться, и тут же решила, что назовет дочь Фелиситас.
Несмотря на знак свыше, Фелиситас Оливарес не стала угрюмым ребенком. Однако родилась она с кислым выражением лица. Увидев ее, акушерка сразу почувствовала осуждение и подумала, что, быть может, малышка вовсе не собиралась появляться на свет именно сейчас. Купая и пеленая Фелиситас, медсестры испытывали сомнения в правильности своих действий. Иначе почему ребенок выглядит таким расстроенным? Одна из них даже дала себе зарок хорошенько подумать, прежде чем заводить детей. Если ей настолько не по себе от недовольства чужого ребенка, как же она выдержит неодобрение собственного?
Теперь как минимум трижды в день Ангустиас приходится тереть лоб дочери, напоминая ей о необходимости перестать хмуриться.
— Ты станешь первой десятилетней девочкой в мире, у которой появятся морщины, — говорит она Фелиситас, отправляя ее утром в школу. Приподнимается, тянет руку через кухонный стол и разглаживает складочку между бровями.
— Ничего страшного. — Фелиситас отмахивается от ее руки. — Морщины — признак мудрости.
— Откуда ты знаешь? — удивляется Ангустиас. Не обращая внимания на протесты дочери, она тщательно проводит большим пальцем по бровям девочки».
Алексей Иванов
«Невьянская башня»
(«Альпина.Проза»)
Новый роман Алексея Иванова, с одной стороны, продолжает традицию уральского исторического романа, а с другой — как всегда представляет собой жанровый эксперимент. Исторические персонажи здесь сосуществуют с мифологическими, данные хроник — с поверьями и легендами. И всё вместе работает на авторскую задачу. «Невьянская башня» — роман о становлении промышленной империи Урала, о династии Демидовых, стоявших у ее истоков. Акинфий Демидов — человек властный и жесткий, но иначе едва ли было возможно в то время и в тех условиях. Иванов умеет в оболочку увлекательного приключенческого романа упаковать большой роман с идеями, так и здесь — книга показывает разницу между аграрным и промышленным типом хозяйствования. Во всем: в укладе, менталитете, подходе к труду.
В 1735 году Невьянский завод, сердце промышленной империи Акинфия Демидова, требовал увеличения эффективности и стабильности производства. Демидов, человек несгибаемой воли и безмерных амбиций, жаждал прорыва, который окончательно закрепил бы его господство. А под фундаментом его знаменитой Невьянской башни таилась древняя, зловещая сущность, готовая перевернуть его мир. Демон огня бы первобытным духом горы Шуртан, веками заточенным в тайном каземате Невьянской башни. Его освобождение стало делом рук Мишки Цепня, эксцентричного часовщика, одержимого секретами башни. Движимый любопытством и стремлением бросить вызов устоявшемуся порядку, Мишка выпустил наружу могущественную огненную силу.
Появление демона принесло небывалую мощь: завод начинает производить чугун исключительного качества и в огромных объемах. Демидов, быстро распознав потенциал демона, заключает с ним сделку. Условия договора остаются тайной, но демон обещает небывалое могущество в обмен на постоянную «подпитку» его огненной сущности, связывая свою судьбу с империей Демидова, и, возможно, забирая часть его души. Невьянский завод становится чудом, его владелец — непобедимым промышленником.
Каждый из главных героев романа — Акинфий, механик Савватий, возлюбленная Акинфия Невьяна — оказываются перед сложным выбором. И от того, какой выбор сделает каждый из них, зависит не только их собственная жизнь, но и жизни близких.
«Два длинных кирпичных здания стояли на каменных подклетах под углом друг к другу. Маленькие окошки вразнобой — без наличников, но с чугунными оконницами; гладкие “лопатки” с шайбами чугунных стяжек; крылечки с чугунными лестницами и голыми арками; на втором ярусе — тесные балкончики с коваными решетками низких оград; крутые и высокие тесовые кровли, а в них — домики-“слухи”; печные трубы с шатровыми дымниками. Скупыми украшениями для этих строгих теремов служили только большие железные гребни на коньках крыш; плоскости гребней зияли просеченными фигурами соболей — как на заводских клеймах.
И внутри было всё как при царе Алексее Михайловиче. Грузные своды, покрытые штукатуркой и расписанные разными там русалками, сиринами, львами и виноградами. Несокрушимые поставцы и горки сундуков, щедро окованных жестью “с морозом”. Широкие скамьи, тяжелые двери на крюках, печи с поливными изразцами, мелкие цветные стекла в окнах — на казенном Лялинском заводе работала стекольная фабрика. После смерти батюшки Акинфий Никитич в доме почти ничего не переделал. Кабинет у него и без того был саксонский, а Ефимье, жене, нравилась тяжеловесная старинная спесь: купецкая дочка, Ефимья лишь о боярстве и мечтала.
Отчеты главных приказчиков Акинфий Никитич принимал в советной палате — самой большой в его доме. Приказчиков было двое, да ещё ключник Онфим встал у затворенной двери. В темных наборных окнах блестели отражения свечей. Приказчики сидели напротив хозяина за длинным столом.
Егоров Степан Егорыч говорил как по писаному, хотя его подняли с постели. Сколько пудов руды заготовили и с каких рудников; сколько коробов угля; как домна работает; исправны ли горны, молоты, машины и плотинное хозяйство; сколько чугуна и железа произвели, сколько меди; какую посуду сделали; сколько всего на пристань уже увезли; сколько работников при деле; сколько денег потратили и на что; сколько осталось…»
