Внезапно, посреди зимы ртутная черта градусника поднялась выше нуля и вот — у  всех заболела голова и испортилось настроение от резких перепадов температур, а  подтаявший снег во дворах, между рядами панельных девятиэтажек, обнажил мусор и  измокшую черно-коричневую траву. Лёд полз вдоль тротуара, и приходилось шагать  осторожными мелкими шажками, чтобы не упасть: потом мышцы ног жалобно ныли от  напряжённой ходьбы. Чтобы ничего не болело, нужно больше заниматься спортом, с  досадой думал Киш, но, конечно, он-то заниматься ничем не будет. Во-первых — он и  так потерпит; во-вторых — вдруг, он что-то сделает не так? Потянет связку или, чего  хуже, сместит какой-нибудь позвонок? Девятнадцать лет жил с болезненными  мышцами и ещё сто проживет — не велика потеря.  

Все вокруг — какое-то напряженное, звенит в ушах и стоит в полупрозрачной дымке.  На улице пустынно, солнце заливает проспект. Градусник гласит: +2, но зябкий  колючий холод все равно забирается под джинсы, обмораживает нос и щеки и больно  цепляется за пальцы, сжимающие сумку.  

Машины, автобусные остановки, обветренные губы. Сумка с учебниками тяжелая, и  приходится перекладывать ее из руки в руку. В подъезде пахнет кошачьей шерстью и  почему-то — морской водой. Странный кисло-сладкий запах российских подъездов,  такой вечный, как классика, и до невозможности родной. Третий этаж, комната вторая  по счету от входной двери. Киш снимает ботинки, наступая на носки, и ныряет в  комнату, пока не попался на глаза соседям.  

Тёплый запах комнаты: пыль, ванилин, мокрая шерсть пальто, незаправленная  постель.  

А он тут как тут. Сидит за столом, подтянув коленки к груди, читает книжку, уместив  локти на столе, в окружении апельсиновых корок. Клеенка на столе липнет к его  локтям. Апельсины, между прочим, покупал Киш.  

— Привет. Чего ты тут? 

— Сижу вот. Данте читаю. 

— А. Здорово, — Киш стягивает шарф с шеи, запихивая его на верхнюю полку  дспшного шкафчика, а пальто вешает на дверную ручку (она жалобно скрипит и  опускается под его весом). — а тут-то ты что делаешь?  

Слава поднимает глаза. Его пшеничные ресницы — народная ментальность.  — Живу тут вообще-то.  

Ах да. У Киша есть сосед по комнате. Он учится на физико-математическом  факультете, но почему-то все время читает философию, любит заваривать один  пакетик чёрного чая несколько раз подряд и апельсины. Последний пункт — в убыток  Кишу.  

— Ага… а так рано зачем? — спрашивает Киш, растирая замёрзшие ладони друг о  друга. 

— Да так… — Слава вздыхает, загибая уголок страницы, чтобы потом варварски  закрыть книгу. В «Божественной комедии» уже набралось таких загнутых уголков, и  это для мальчика с филфака (Киша то есть), наверное, страшнее, чем любой из кругов  ада. — Настроение не то. Жизнь просиживать на парах. А толку-то? Так и умру  бесполезным учителем математики.  

— Учителя математики важны, — Киш снимает свитер. Плечи сразу обдаёт зябкими  мурашками. На улице +2, но этого недостаточно, чтобы снять с себя все слои одежды,  поэтому его передергивает неприятной прохладной волной, и он ведёт плечами.  

— Это неправда. Когда ты в последний раз слушал учителя математики? — Слава  разрывает на мелкие кусочки апельсиновую корку: это нервное. Русая чёлка спадает  на глаза.  

— Ну… я-то тут при чём? Мы о тебе говорим говорим же. Локально. 

— Если мы вечно будем говорить о локальном, никакого глобального устроить не  сможем, а тогда и локальное не пойдёт. Так я мыслю.  

— Это тебе тоже какой-то философ рассказал?  

— Не, это я уже сам придумал. Хотя, может, кто-то так до меня уже и говорил. Мы же в  постмодерне все таки живем: все уже придумано до нас. Но мудро звучит, скажи же? 

— Да, ничего так. Но пары прогуливать все равно не дело.  

— Ты материалист, — отмахивается Слава. — ничего не смыслишь в символизме и  думаешь только о своих мещанских гонках. 

— Вечно безработные бакалавры ни локальное ни глобальное не построят, — пожимает плечами Киш и решает-таки надеть свитер обратно: зябко. — так я мыслю.  

Материализм — это коммунальная квартира, двенадцатый час дня, запах апельсинов,  «Божественная комедия» и почему-то — холодные пальцы, хотя на улице, между  прочим, +2. Они живут вместе, но стараются контактировать не часто и по настроению,  потому что, как известно, при слишком активной коммуникации в замкнутом  пространстве очень быстро может проснуться неприязнь. Люди почему-то очень  быстро друг другу надоедают. И Киш со Славой, смекнув, что неприязни в их  четырнадцати квадратных метрах им точно не нужно, решили, что донимать друг друга  приятным соседским общением смысла нет — они и так чувствуют дыхание друг друга  по ночам, а это уже — достаточно сильная ментальная связь.  

У Славы есть особенность: он всегда пьёт дешевый чёрный чай. В любой ситуации и  при любых обстоятельствах. Дополнение к этой особенности — он всегда проливает  его на паркет. Если вздумает перебираться с кружкой (ей даже необязательно быть  полной) от небольшого стола в углу комнаты к кровати или обратно, то неизменно  выплеснет содержимое на пол. В небольших количествах, конечно, но этого хватает,  чтобы зачертыхаться и снова и снова вытирать пол кусочком старой футболки. (Идея 

разрезать грязную старую футболку на тряпки изначально пришла Кишу, но грязная  футболка, заляпанная супер-клеем, оказалась именно у Славы, поэтому разработку  они негласно зарегистрировали именно на него).  

Вечером закатное солнце слепит глаза. Золотой мороз лежит четкой белоснежной  чертой на стене, кусочке стола, пачке печенья на столе, стуле и немного — на  Славиной коленке. 

В магнитофоне говорят разное: хорошее и плохое, но чаще всего, конечно, хорошее,  потому что в России все всегда хорошо: солнце светит, два градуса тепла и, между  прочим, у безработных бакалавров имеются апельсины.  

Они сидят за столом — клеенка липнет к локтям — и слушают. Какие-то люди сегодня  идут за хлебом и молоком, но в магнитофоне настоятельно советуют этого не делать,  потому что это незаконно и плохо. А незаконное — это нехорошо, хорошо — это  закатное солнце и +2 посреди зимы.  

— Как думаешь? Все будет хорошо? — у Киша отчего-то страшно горят, болят тупой  жгучей болью глаза.  

— В смысле? — Слава склоняет голову.  

— В смысле, закончится ли это когда-нибудь?  

— Да закончишь ты университет. Не переживай. Ты же умник ещё тот. — пожимает  плечами Слава. — И все будет хорошо.  

Киш поворачивает голову к окну. К заляпанному отпечатками пальцев с внутренней  стороны и следами прошедших дождей — с наружной окну липнет солнечный свет.  Отчего-то пространство зависает в комнате, непонятный шум в ушах, будто они  посреди вакуума, вместившего в себя только немытое окно, стол и бесконечный  закатный свет. Тихо и светло, как за секунду до чего-то ужасного.  

— Да я не про это хорошо же, — говорит Киш тихо, по больше части в сторону окна, и  слышит его только пыль, толпящаяся в полоске света.  

«…сегодня наш эксперт расскажет, чем вам может грозить поход за хлебом и молоком  и о том, как именно внушают, что вам нужен хлеб и молоко.»  

«…сегодня глупые дети решили, что хотят есть хлеб и пить молоко…» «…какой ужас!» 

В дверь тихонько скребутся чьи-то ногти. Дверные петли поддаются с мягким скрипом.  — Вера.  

О, вера. Вера. От неё пахнет топленым молоком и мимозой. Бледное лицо, залитое  пыльным солнцем из окна, появляется в проеме двери. 

— К вам можно? 

— Ну конечно же, — часто кивает Слава, стряхивая крошки с футболки (они теперь на  полу, и в прочем, лучше, чем на футболке). 

Она проскальзывает в комнату: соседка пролетом ниже, живет с мамой и собакой и  всегда пахнет мимозой. Большая фанатка Леонида Андреева и Владимира Набокова,  страдает легкой формой синдрома туретта и ходит только в длинных юбках и старых  свитерах. Вера: обветренные руки и тёплые каштановые волосы.  

— Привет, — Заспанная. Белая кожа. Теперь в комнате пахнет мимозой и пылью. — Ничего что я так?.. Без приглашения. Мне как-то неуютно дома. Так светло, — она  достаёт из холщовой сумки пластиковый контейнер. — Ещё у меня есть пирог со  шпинатом.  

— Да ничего конечно, конечно — ничего, — Слава поднимается, освобождая ей стул.  — Мы тут особо ничем и не заняты. Сидим вот только и ждём тебя.  

Она улыбается, потирая глаза. У неё на щеке ресница: очевидно, она спала днём,  потому что этот день — сплошной прозрачный полусон. Киш внезапно понимает, как  он устал за неделю.  

— Здорово, что ждёте. Я вот себя бы не ждала на вашем месте.  

Слава не успевает услышать ее, потому что скрывается за дверью, чтобы налить в  чайник воды из под крана.  

— Чего так? — спрашивает Киш.  

— Потому что я хочу поразговаривать об умных вещах, — она садится на Славин стул.  Ставит контейнер на стол. Завитки каштановых прядей парят у ее висков, — пофилософствовать о вещах, в которых не разбираюсь. Мою маму это бесит, а собака  уже наслушалась меня. Да и из неё сомнительный собеседник. А вы вон, книжки  умные читаете, — она подцепляет двумя пальцами корешок «Божественной комедии».  — иногда.  

На обложке книги разводы от разлитого Славой чая. Она принимается с усердием  распрямлять загнутые уголки страниц.  

— Ну, в этом нет ничего такого. Все вокруг философствуют о вещах, в которых не  разбираются. В этом же и есть смысл.  

— Вот именно, — она цокает языком, обнаруживая одну порванную страницу. Как раз  на седьмом кругу.  

Слава возвращается с полным чайником и блюдцами. Он ставит чайник на платформу  и щёлкает кнопку. 

— Так что ты говорила..? Тебе грустно?  

— Нет-нет, ни в коем случае, просто… на меня как-то все давит. Свет ещё этот. И  новости неприятные. 

— Новости и впрямь неприятные. Из приёмника только что сказали не покупать хлеб.  И я вот думаю, как так? — Слава достаёт пачку с пакетированным дешёвым чаем, но в  одну из кружек отчего-то насыпает хороший, не из пакетиков, а из банки, пахнущий  фруктами и цветами, и заливает его кипятком. — А если кому-то очень сильно  захочется? Что же здесь плохого? 

— Я не слушала приёмник. Я спала. Но мне приснилось, что сегодня Песах. Было  утро, но на улице в темноте валил снег. Я щёлкала выключатели, лампочки только  мигали, но не горели. Я не могла найти собаку в темноте, звала маму, а она не  приходила, — Вера зябко обхватила руками плечи. — Я с перепугу позвонила  бабушке, а она плачет в трубку, я спрашиваю, что такое, почему ты плачешь, сегодня  же день освобождения, а она мне говорит: «Вера, милая, какое освобождение, у меня  хлеб заплесневел и молоко прокисло».  

У меня сердце так колотилось, когда я проснулась. А потом-то я вспомнила, что мы не  отмечаем Песах.  

— Это, наверное, от того, что сегодня в центре все собираются одновременно купить  хлеб. Или прогуляться. Я так и не понял, чего они там хотят, но из магнитофона  говорили никуда ни в коем случае не ходить. — Слава ставит на стол кружки,  придвигает к Вере ту, от которой исходит цветочно-фруктовый пар. — Вот у тебя и  случилось раздвоение сознания своеобразное.  

— Может быть, — Вера пожимает плечами. — Как тут можно устраивать такой  переполох, когда на улице такое солнце?  

— Мне одногруппник вчера сказал, что это все ради свободы, — сказал Киш.  

— Свободы? — Вера задумчиво смотрит в потолок, залитый светом, обхватывая  ладонями кружку. — Типа свежий хлеб — это свобода? Экая метафора на филфаке то.  

— Свобода — это выбор, есть мне заплесневелый хлеб или не есть, можно также  избежать плесени, тупо засушив его. А вместо молока я и кефир попить могу. Всяко  лучше, чем закон нарушать и переть против магнитофона. Там всегда говорят умные  вещи, — говорит Славик.  

— А разве свобода — это не выбор, купить тебе свежий хлеб или гренки или лепешку  в конце-концов?  

— Ну, это ты многого хочешь. У нас такого разнообразия на прилавках нет.  

— Да как же мы можем узнать, что есть, а чего нет на самом деле, если нам даже в  магазин выйти не разрешают? 

Слава садится на деревянную табуретку с облупившейся белой краской, и, видимо,  она стояла в этой комнате ещё до того как сам Слава, Вера и Киш родились. 

— Какое освобождение может быть, если молоко скисло? — продолжает Вера. — Вот,  что бабушка имела ввиду. Из магнитофона рассказывают, что вот, мол, все в порядке,  кефир — полезный, хлеб — хороший, ну, да, с плесенью, но всяко лучше, чем ничего,  а если маслом сверху намазать, так вообще почти и не чувствуется серный запах. Но  как же можно наслаждаться таким бутербродом, если бабушка в трубке плачет?  

— Положить трубку? — шутит Слава.  

— Если все в один момент положат трубку и останутся дома, когда солнце так сильно  светит, то… это наверное… как-то неправильно? Оно же не зря так сильно светит?  

Вера замолчала, а Киш все думал, как, неужели она все это говорила собаке?  Неудивительно, что она не нашлась, что ответить. Собаки-то хлеб не едят, а если и  едят, то потом у них болит живот. Верено бледное лицо — высокий лоб, детские,  совершенно наивные щёки, узкий рот и губы — тоже почему-то бледные, как будто она  замёрзла (хотя на улице, между прочем, +2) — светилось изнутри каким-то зимним  искрением, почти таким, как за окном, но все же было в нём что-то до невозможности  тёплое, как мимоза или топленое молоко или ее свитер в цветочек или свежий хлеб,  который Киш не ел уже девятнадцать лет. 

Она нахмурилась, уставившись в кружку.  

— Мне так надоело верить и ждать великого освободителя. Они все время нас  подводят, изворачивают религию, смотрят добрыми глазами и говорят громкие вещи,  а все равно что-то в них не так. Не пойму, что, но мне все равно страшно. Мне  приснился Песах, будто подсознание издевается над этой верой. Хлеб ещё этот. И  солнце.  

— Ну может, этот освободитель как-то иначе будет выглядеть? Мы-то тоже, знаешь  ли, не в Ветхом Завете живем, и саранча на средней полосе не водится, — добавляет  Киш. Он, в отличие от Славы, Библию читал, потому что он мальчик с филфака, и ему  положено такие вещи читать, и понимает, о чем Вера говорит. Слава понимающе  кивает ему в ответ, чтобы Вера не заподозрила, что он потерял нить повествования.  

— Да в этом-то и смысл, что мы только и делаем, что ждём и магнитофон слушаем, и  свято верим в то, что ничего кроме плесени на батоне не существует. А если и  существует, то это не наше дело, и вот, может, однажды придёт кто-то и вытащит нас  из забвенного незнания, и познаём мы все сорта хлебобулочных изделий. Все так  боятся сделать что-то не так — потянуть связку или сместить позвонок, что так и ходят  с болезненными мышцами. А вот кому-то надоело ждать, и они — предатели или  легкомысленные дети, а мы — умники и даже книжки умные читаем.  

Она так не хочет быть Верой из «Молчания» Леонида Андреева, она хочет просто  быть верой бакалавров в то, что, может быть, все будет хорошо. Пока. Не грустить. И  все будет хорошо. 

«Божественная комедия» неловко лежала под прицелом трёх пар глаз, так будто ее  осуждали, что она никак не может помочь безработным бакалаврам разобраться в  смысле каких-то философских тем, в которых они не разбираются. Но в этом-то и есть смысл.  

— Ну что мы, это… сходим, может, прогуляемся? Погода-то чудесная сегодня.

ОФОРМИТЕ ПОДПИСКУ

ЦИФРОВАЯ ВЕРСИЯ

Единоразовая покупка
цифровой версии журнала
в формате PDF.

320 ₽
Выбрать

6 месяцев подписки

Печатные версии журналов каждый месяц и цифровая версия в формате PDF в вашем личном кабинете

1920 ₽

12 месяцев подписки

Печатные версии журналов каждый месяц и цифровая версия в формате PDF в вашем личном кабинете

3600 ₽