Однажды я проснулась с чужим сердцем, оно отчаянно билось о ребра, солнечное сплетение, пыталось дорваться до чего-то чуть ниже лопатки. Бледное солнце тускло стекало по плотным шторам, омывая комнату. Учеба, учеба — плохо помню, когда последний раз долго гуляла на улице, разговаривала с кем-то дольше двух минут. Зачем? Лучше дома окунаться в шелест тетрадей, думать, думать, а потом умолять, чтобы не думалось. Это мой последний год в школе и, может быть, в этом городе. По ночам будущее изводит, сводит с ума, а одиночество поджидает в зеркале, в отражении, которое уже давно совсем на меня не похоже. «Я, я, я! Что за дикое слово! Неужели вон тот — это я?» Я не Ходасевич, не Пастернак, не Ахмадулина, но я говорю их словами, задаю себе их вопросы, мучительно пытаюсь найти свои ответы. Все чаще чувствую, что грань стирается, какая-то важная, жизненно необходимая грань, линия между мной и ими, между настоящим и далеким прошлым, живым словом и мертвым. Вдруг необъяснимая потребность в воздухе, нужно открыть окно: ледяной порыв, свист, холод уже не приводит в себя.
— Дочь, ты куда?
— Скоро вернусь, мам!
Хлопнули двери квартиры, лифта, подъезда, калитки, под ногами вязкая каша, напоминающая «Дружбу» из школьной столовой, только вместо изюма попадается непонятно откуда взявшийся щебень. Скоро весна, ноги стремительно ступают по дороге, пытаются подстроиться под темп идущей рядом женщины, ритм музыки, доносящейся из развалившейся десятки, грохот машин, разбивающих колесами хлипкий снег. Пивные, табачки, шаурмичная на углу — отличное окружение для школы, да и половина учеников, стоящих на учете в ПДН, не лучшая компания для учебы. Я тоже здесь училась, но вскоре перевелась ближе к центру, вот и сейчас так хочется куда-то к Волге, к огням проспекта.
Мороз обжигает горло хлеще мятной жвачки, скоро остановка, как обычно в спешке оставленные размокшие коробки из-под фруктов пахнут отчаянием и, может, немного скисшим молоком. Трамвай не ходит по расписанию, остается только стоять и ждать, слушать автомобильные гудки, крики детей, бормотание взрослых и бесконечные разговоры, которые затуманивают мысли, разговоры людей, не похожих друг на друга, не похожих на меня. Что у меня может быть с ними общего? Из размышлений вырывает скрипучий диалог старушек:
— …Да, эти совсем развалились уже. Говорят, скоро даже тройку нашу выкорчуют.
— Да ты что, Галь!
— Губернатор, вот, обещает скоростной, новый! Только вот когда? Ломать — не строить.
Как «выкорчуют»? Почему «выкорчуют»? Вынимаю из кармана телефон, набираю, по запросу выскакивает первая новость: «В Саратове готовятся к реализации проекта скоростного трамвая с 20 февраля. Во время реконструкции путей закроют маршруты № 3…»
Сегодня 19-е, неужели это последний раз? Подходит трамвай, к горлу подходит ком, кажется, что в окне рядом с моим неестественно детским лицом сквозь дымку пара проявляется еще одно — мамино, будто именно в этом вагоне я поехала первый раз, когда-то больше десяти лет назад. Вхожу, встречаюсь с угрюмыми, замершими в скорби лицами. У нас в городе вообще не улыбаются, иногда хмурятся, ухмыляются, но ту южную, веющую запахом моря и пахлавы, улыбку не встретишь. Вот, качаясь, подходит кондуктор, и эта грузная сердитая женщина в цветной жилетке вызывает у меня приступ нежности, ностальгии по времени, когда сиденья были выше, солнце — ярче; помню, меня мама поднимала на руках, чтобы я посмотрела на надпись под потолком. Ведь трамваи у нас не саратовские, все они приезжают из самых разных концов страны: Москвы, Петербурга, Перми, — это видно по тем железным прямоугольникам почти под крышей. Еще там есть год: этот 1990-го, а я видела совсем новый — 2004-го, наверное, стал не нужен в большом городе и его, словно старого циркового медведя, привезли к нам доживать свой срок.
Первая остановка — торговый центр, здесь всегда входит слишком много людей, серые лица, черные куртки. Вдруг тишину вагона наполняет звон детского голоса, маленькая с черными волосами, румяными от мороза щеками девочка что-то увлеченно рассказывает маме, задыхаясь, повторяя несколько раз, пыхтя забираясь на ступеньки, перебирая пальцами завязки на шапке. Все в вагоне хмурятся, одна особенно сердитая бабушка с морщинами около бровей смотрит почти враждебно, а мама, уставшая, с синяками под глазами, мама улыбается, по-настоящему улыбается, и морщинки у нее, как лучики, появляются в уголках глаз. Мне тоже улыбаться вдруг хочется, смеяться, жмурясь от слепящего солнца, и вот я ниже сантиметров на пятьдесят, в ладони не телефон, а теплая мамина рука, я сижу в летнем раскаленном трамвае, болтаю ногами, болтаю о том, как меня не любит воспитательница в детском саду, как я «прихожу в сад утром, а ухожу — голодная», в кулаке с гордостью сжата горячая мелочь на проезд. Из лета 2010-го меня вытаскивает весьма безобидный вопрос девочки:
— Мама, кем ты хотела стать в детстве?
— Художницей.
— А почему не стала? А станешь?
С уставшего лица женщины сползает улыбка, потом идет череда оправданий про неприбыльность, объясняемую в количестве шоколадок, советы родителей, потом молчание. Угрюмая бабушка, ухмыляясь, смотрит в окно, девочка с широко открытыми глазами — на поникшее лицо мамы.
— Ну, а ты ему чо?
— Нет, ну я ему и гофорю: ефли ты меня фейчаф брофиф, я ф тобой… кхм… носиться тут не буду, out of sight out of mind, Борь. — Интеллигентный разговор двух девочек лет четырнадцати заметно затрудняется пережевыванием булок, купленных в соседней пекарне.
«Первая Дачная» — вторая остановка на моем маршруте. Мы с подругами любили заходить за пирожными после танцев, обсуждать драмы, длившиеся с летних лагерей, посмеиваться над видео с котами, ловить момент, чтобы вовремя подкинуть опавшие листья для фоток. Где те девчонки сейчас? Я не виделась с ними уже тысячу лет, у каждой своя жизнь, драмы, комедии, весь театральный репертуар. А эти девочки пока смеются вместе, шепчутся, оглядываются, вдруг одна обращается к третьей, зарывшейся носом в шарф; та не отвечает. Интересно, о чем она думает? Может, о том, что проходить «Недоросля» третий раз — это уже слишком? Или о том, как съест дома отложенный с вечера сырок? А может, все-таки о том, будут ли они так болтать спустя пять, десять лет?
— Машенька, опять ты пропала! Ало, мы горим, трамвай перевернулся, Аннушка уже разлила свое масло! Наша остановка, Маш!
Удаляющийся хохот, растерянный взгляд, угрюмое молчание, занавес, выход на поклон.
— …Да плюнь ты на нее вообще, забудь, она просто старая грымза с комплексом неполноценности и проблемами с мужем, если он у нее вообще есть… я про мужа, конечно.
— Саш, ты не понимаешь, это же тройка по контрольной…
— Тройка и тройка, в универе это у нас будет «удовлетворительно», так что удовлетворись и думай лучше о том, как мы будем крутыми московскими тетками. Нет, я тебе правда говорю, у меня там у знакомой подруга живет, там вообще все по-другому! Сдадим ЕГЭ на все сотки и уедем…
Яркие губы, руки в кольцах, пресловутые черные куртки, из рюкзака в значках торчит помятый учебник по русскому за десятый класс. По лицу удавом ползет ненавистная ухмылка. Подумать только, и мне еще год назад все казалось таким возможным, простым, мечты были мечтами, а не целями, экзамены — чем-то далеким и несбыточным. Дышалось проще, учебники были легче, хотя кто носит учебники в одиннадцатом классе? Остановка. Подруга бодро спрыгивает со ступеньки, девушка остается одна, перебирает в руках провод от наушников, смотрит на пол, в окно, на спинку кресла впереди. Так ли возможно отсюда выбраться? Поручень, сетка царапин на стекле, оранжевый жилет, шапка с завязками, красный шарф. Гул ветра, стук колес, шуршание пакетов, дыхание. Трудно дышать, больно дышать, виновато-страшно. Пять предметов, четыре звука, три ощущения — дыхание квадратом, должно помочь, никогда не помогает. По-моему, некоторые произошли не от обезьян, а от рыб, потому что задыхаться в трамвае без дверей — то, что может пошатнуть теорию эволюции, но пока пошатывает только меня.
Скоро проспект, один поворот, второй. Интересно, а всем хочется обратно? Колет где-то между пятым и шестым ребрами, я поднимаюсь с сиденья, поворачиваю голову. Из исписанного временем запотевшего стекла на меня смотрит незнакомая девушка, ее волосы не вьются, а уныло лежат на сгорбленном под сумкой плече, глаза… глаза напоминают о чем-то, что-то, кого-то. Оглядываюсь, это конечная, вагон пуст, водитель вышел покурить, кажется, опять обесточило. Никого, только отпечатки ребристых подошв и чья-то варежка на сиденье напротив. Схожу по ступенькам, впереди томно приволакивает ноги хмурая бабушка, сегодня мой любимый дом, принадлежавший какому-то купцу, не улыбается мне бликами на окнах, а хмурит шиферные брови. Птицы, рано прилетевшие с зимовки, отчаянно кричат на тополях. Иду, в голове что-то из «Записных книжек» Довлатова: «Печаль и страх — реакция на время. Тоска и ужас — реакция на вечность». Глаза девушки в окне, уставшей женщины, девочки с шарфом, школьницы с наушниками. Разный цвет, форма, разрез, но один страх, страх перед временем, неизвестностью будущего и необратимостью прошлого.
Бабушка садится на скамейку около храма, солнце весело играет бликами, прохожие недовольно жмурятся, а она… она прикрывает глаза и улыбается, покрытое сеткой морщин лицо смягчается, я смотрю вверх, облака раскинулись веером, открывая бескрайнее небо. По-настоящему весеннее солнце. О чем она думает? Жалеет ли о прошлом, боится будущего? Ответ читается даже сквозь изрезанные старостью веки. В груди растекается что-то теплое, что-то мое. Скоростной трамвай может укоротить нити времени, изрезать их чугунными колесами, но нити судьбы — они ему не подвластны. Мамина рука, горячая мелочь, опавшие листья, вагон трамвая — узелки на память, но ведь будет что-то еще. Трамвай сменится на метро, мелочь на проезд — на карту-тройку, а я… я иду. Сквозь веки проникает весеннее солнце, омывает широкую улицу, я знаю, так было и будет. Может, и люди в черных куртках знают?
