В десятом номере отеля «Светлячок» горел свет. Старая советская дверь хрипела, открываясь. В комнату, не снимая ботинок, заходили поэты. Усаживались кто на стулья, кто на диван, кто на пол, открывали заранее принесенные бутылки и наливали вино в пластмассовые стаканчики. Зубоскалили. Смеялись. Отдыхали. Стихов никто не читал — все наелись ими на творческом семинаре, который наконец-то подошел к концу.
Я стоял на балконе и пытался открыть бутылку вина пальцем. На темном небе светила луна. Я то и дело бросал на нее взгляд, чувствуя тревогу. Вино как будто нарочно не хотело открываться.
Входная дверь на балкон скрипнула, и я услышал чьи-то шаги.
— Так, сссволочь… — выдохнул я и засунул в рот уже привыкший к боли палец.
— Я Соня, — раздался печальный голос.
Я оглянулся и увидел высокую, худенькую девушку в очках. На нее падал лунный свет, и я не мог разглядеть ее лица. Девушке очень шла ночная тьма.
— Прощу прощения. — Я вытащил палец изо рта и еще раз попытался выдавить пробку.
Она подошла ближе.
— Ты говоришь с бутылками? — Голос оставался печальным, но в нем чувствовалась смешинка.
— Сегодня — да.
— Ты вроде не сильно пьян. — Девушка протянула мне штопор.
Я раскрыл его и вонзил острие в пробку.
— Да, просто попал к поэтам.
— Ты разве не поэт?
— Нет. Я прозаик.
— Что ж ты тут забыл? — В ее голосе смешались смех и удивление, будто ром с газировкой.
— Да я проспорил. — Я открывал вино неторопливо, представляя, будто пробка живая, и, совершая штопором один оборот за другим, делаю ей все больнее и больнее. — Отправил рассказ на две странички. Каждое предложение на отдельной строчке. Так в оргкомитете решили, что это верлибр, и записали меня.
Пробка наконец-то поддалась.
Девушка в очках посмеялась. Я слушал ее стеснительный, нервный смех. Взял со столика два почти чистых стакана, поставил на подоконник и аккуратно их наполнил. Девушка внимательно следила за моими движениями.
Я снова взглянул ей в лицо.
Зажегся свет.
— О, вот вы где, — раздался знакомый голос.
Я прикрыл глаза, слегка ослепленный. На секунду взмахнул руками и испугался, что опрокину стаканы и они улетят вниз, во тьму.
— Мы вас внимательно слушали. — К нам подошел кто-то очень большой.
Я открыл глаза и увидел поэта Митю Беспалого. Он стоял перед нами, крупный, лысый, в синем дырявом свитере, и приветливо улыбался.
— И как, понравилось? — Я улыбнулся в ответ.
— Пока не очень, не хватает остроты. — Митя протянул стакан. — У вас еще осталось?
— Осталось. — Я неспешно налил вина.
— Ну, не буду мешать. — Митя полупьяно подмигнул и вернулся в комнату. Свет оставил включенным.
— Спасибо. — Я слегка вздохнул. — Ты только проследи, чтобы номер не разгромили. Мне еще в нем спать, все-таки.
— Будь спок. — Улыбка Мити стала шире. — Отдыхайте.
Мы наконец-то смогли рассмотреть друг друга.
Да, она была высокая, в очках. Худенькая. Темно-рыжая, немного кудрявая, с каре. В жакете цвета красной шахматной доски. И с сережками в виде двух перьев. За ее полуулыбкой скрывалась неуверенность и усталость. При этом взгляд был живой, она с интересом изучала мое лицо, одежду и окружающие нас предметы, не замечая затаившейся вокруг нас темноты.
— Тебя зовут Соня? — неуклюже спросил я. — А я Рома. Рома Громов.
— Видела тебя на сцене. Ты молодец.
Мы чокнулись стаканами. По пальцам потекло несколько капель вина.
— Не меня, а мой позор. — Вино было сухое и развязывало язык. — Я ж в отборочном туре вылетел. Причем ближе к концу. Народ сразу понял, что у меня не верлибры, и все специально за меня голосовали, чтобы я в следующие туры проходил. А у меня все короткие рассказы скоро закончились. Пришлось придумывать на ходу, про поэтов и алкоголиков.
— И как? — Она улыбнулась, так как знала ответ.
— Да никак. Все это тошно.
— А еще пишешь про что-то? — Соня поставила стакан на подоконник и достала пачку «Чапман». Протянула мне, предлагая взять сигарету.
— Про людей и собак. — Я не курил пять лет, но сигарету зачем-то взял. Щелкнула зажигалка.
— Ты как Стейнбек. — Она затянулась. — Он писал о мышах и людях. А ты пишешь верлибры про людей и собак.
Я сделал первую затяжку, подержал дым во рту и выпустил его тонкой, невидимой во тьме струйкой.
Мы немного постояли, помолчали. Докурили. Из номера слышались приглушенные голоса поэтов.
— Ты пишешь о том, что знаешь? — спросила Соня.
Я разглядывал ее рыжеватые кудряшки. Соня задавала вопросы, но о себе ничего не говорила.
— Да, теперь так пишу. Раньше пытался детективы сочинять, но не получилось. Одно дело любить детективы, другое дело — их писать. Так я и стал верлибристом.
Соня снова посмеялась. Я почувствовал себя немного уверенней.
— Ты знаешь, я живу с родителями. У нас собачий питомник.
— Да ты что? — Она улыбнулась открыто, уже не стесняясь. — Много собачек? Какая порода?
— Спаниели. Я вообще перевозками занимаюсь. Одну собачку в Тюмень отвезу, другую в Париж. Катаюсь по всему свету. И пишу рассказы.
Я вновь разлил вино по стаканам и с удивлением отметил, что бутылка почти опустела.
— Да… У меня есть любимая собачка, Персик. У нее должны быть роды на днях. Беспокоюсь. Ей уже шесть лет.
Вспомнил, как она была еще щенком. Сидела в клетке, играла с братьями и сестрами. Я подошел к щенкам, поменял пеленку, насыпал корму, долил воды в поилку. Мелкие побежали питаться, а Персик подошла ко мне. Поднялась на задние лапки, верхними коснулась железных прутьев клетки. Выгнула спинку. И стала на меня смотреть.
Возьми на ручки.
На ее черном носике было небольшое пятнышко, круглое, словно луна. Поры на носу казались малюсенькими кратерами, а белый цвет волновал, будто лунный свет.
Я взял Персика на руки. Погладил. Прижал к себе. И вскоре Персик стала моей собакой.
Я вообще привык, чтобы меня выбирали. Чтобы не я смотрел на девушек, прикидывал, с кем познакомиться, подходил, начинал общаться, завоевывал. А чтобы девушки все делали сами, как собаки. Я понимал, что так думать неправильно, но аллюзии упорно приходили в голову. Ведь если собака тебя выбрала, то будет с тобой всю жизнь. За редкими исключениями — собаки тоже бывают меркантильными и любят пользоваться моментом. Но далеко не все.
Порой мне казалось, что так можно говорить про женщин. И качал головой, стараясь выбросить дурные мысли из головы.
Я пил вино, размышлял, а Соня все смотрела на меня. В ее взгляде появилась серьезность, плавающая, словно рыбацкая лодка, в небольшом море вина.
— Не беспокойся. — Соня приблизилась ко мне, и я почувствовал запах ее духов — то ли чайного дерева, то ли уединения.
— Да я не беспокоюсь, — соврал я. — И вообще разболтался. Расскажи ты о себе. Для начала — у тебя еще осталось вино в стакане?
— Нет. — Она сделала последний глоток и аккуратно поставила стакан на подоконник.
— Тогда еще выпьем.
Я взял штопор и стаканы. Мы открыли дверь и вошли в светлую комнату, набитую говорящими почвенниками, либералами и странными типами.
Я оглянулся. Темная ночь прощалась со мной. Ненадолго.
Соня села рядом с Митей Беспалым. Он что-то полупьяно рассказывал бородатому лимоновцу в кожанке. Тот слушал и кивал, скаля давно не чищенные зубы. В комнате было шумно, и из Митиного рассказа я расслышал только одну фразу:
— У нас в Уфимской консерватории вина не пьют! Там предпочитают кое-что покрепче…
Произнося это, Митя, потомственный москвич, размахивал рукой, в которой держал стакан с вином. Я качал головой в такт Митиным взмахам и все ждал, когда же Митя обольет меня, или Соню, или бородатого лимоновца, и начнется драка, будут бить стекло и морды, ломать стулья. Но вино не проливалось. Как будто все понимало.
Я перевел взгляд на свой стакан. Он был пуст. Я вздохнул, поднялся, аккуратно обошел поэтов, боясь на кого-нибудь наступить, и подошел к холодильнику. Открыл дверцу — там лежала только бутылка зеленого вина, из Португалии. Вторую, красное кьянти, для которого нужен был штопор, кто-то уже выкушал. Вздохнув, я достал виньо верде и пошел обратно к Соне, на ходу отвинчивая крышку. Штопор остался лежать на холодильнике.
Соня сидела, сильно сгорбившись, и смотрела в смартфон. Внимательно, будто на экране был написан день, когда она умрет. Я сел рядом. Соня приподняла смартфон, чтобы я ничего не прочитал. Краем глаза заметил, что ей кто-то отправил красные сердечки.
— Ну что, за верлибры? — Я наполнил сначала ее стакан, затем свой.
Мы выпили.
Поэты разогрелись. Они разбились на небольшие группки и болтали каждый о своем. Кудрявый, хилый Ваня Казанцев уселся на полу в кружок с другими поэтами и пьяно читал вслух их собственные стихи, заставляя отгадывать, кто же автор. Хмурый, патлатый Витька Долгих увлекся коньяком и стал рассказывать, как лазил на дерево во дворе редакции одного московского толстого журнала. Алла Ковалева, полногубая, уставшая, наблюдала за мужчинами, словно ждала, что к ней кто-то подойдет, приобнимет и уведет из номера. Соня встала с кровати и куда-то ушла. Бородатый нацбол громко читал отрывки из книги «Смрт» Эдуарда Лимонова. Митя Беспалый, заскучав, уселся рядом со мной.
— Ну разве это искусство? — спросил он, кивнув в сторону нацбола.
Я пожал плечами.
— Да вполне себе искусство.
— Нет. — Митя затряс головой. — Это не искусство.
— Почему?
— Искусство не должно убивать чувство.
— Не соглашусь. Иногда только убив чувство, можно выжить.
Дверь ванной комнаты открылась, и показалась Соня. Она снова села на кровать.
У меня зазвонил смартфон. Я достал его из кармана и посмотрел на экран.
— Сейчас вернусь. Надо ответить.
Соня настороженно на меня посмотрела. Что-то почувствовала. Я положил руку ей на плечо и слегка провел по нему. Пальцы чувствовали мягкость ткани Сониного жакета.
Вышел в коридор. Свет был выключен, и я погрузился во мрак. Достал смартфон, провел пальцем по экрану и поднес к уху:
— Привет, мама.
— Привет. Как вы там?
Я напрягся. Голос у мамы, обычно бодрый, едва звучал.
— Да мы отдыхаем, общаемся…
— Роман.
Я занервничал. Мама меня так называла всего несколько раз в жизни. Сердце чуяло беду. Уже давно.
— Персик умерла.
Я продолжал держать смартфон у уха.
— Мы ничего не смогли сделать. Она родила щенков, полежала с ними, попила воды. Я вышла. Возвращаюсь — а она мертвая. Это уже пятые роды, не все выдерживают. Вот, лежит на столе… — Мама тяжело вздохнула. — Сначала у нас инфекция была, теперь это… Как щенков кормить будем, не представляю. Когда ты вернешься?
— Завтра.
— Завтра… Тогда и похороним. Все они сгорают, как свечки. Вроде живут, живут… А потом сгорают.
Я молчал.
— Скажешь что-нибудь?
— Нет. Завтра приеду. Пока.
— Пока.
Я завершил вызов, убрал смартфон в карман и вернулся в номер. Митя Беспалый устало сидел в кресле, полусонный, и пытался добить бутылку армянского коньяка.
Народу в комнате стало чуть меньше. Я и не заметил, как мимо меня кто-то проходил. Я вообще не знал, сколько я простоял в том коридоре, один и без света.
Когда я вошел, Соня сразу на меня посмотрела. И почти так же быстро отвела взгляд.
Митя Беспалый, увидев меня, оживился.
— Может, коньячку?
— Давай. Только вино допьем.
Я налил вина Соне и себе. Осушил стакан. Митя налил коньяку, и я выпил. Покраснел, кашлянул, засопел. Из глаз полились слезы.
— Пошли курить? — неожиданно бодро то ли спросила, то ли приказала Соня, поднимаясь с кровати.
— Пошли.
Я поставил стакан на тумбочку и пошел к выходу вслед за Соней. Позади раздавался интеллигентный, немного пьяный женский голос:
Я умру в крещенские морозы.
Я умру, когда трещат березы.
А весною ужас будет полный:
На погост речные хлынут волны![1]
Мы вышли на улицу. По черной дороге, несмотря на позднее время, ездили машины. Те проезжали мимо фонарей и исчезали, будто вспышки во мраке. Одной из таких вспышек стал длинный мерседес, вокруг которого скромно жужжали старые советские «Волги». Вдоль дороги кучно стояли маленькие столетние домики, из которых лился, будто вино из бутылки, рыжеватый свет.
Соня достала сигареты. Я взял из пачки одну. Соня несколько раз щелкнула зажигалкой. Пальцы ее тряслись, и искру не получалось выбить. Я потянулся к ней, чтобы забрать зажигалку и зажечь огонь самому, но Соня помотала головой и, с пятой попытки, смогла закурить. Огонь в темноте высветил ее лицо.
— У меня папа умер, — тихо сказала Соня. — Пару недель как. Корона.
Рука с сигаретой застыла в воздухе.
— Мои соболезнования.
Она смотрела на дорогу, освещенную фонарями.
Я бросил незажженную сигарету на асфальт и хотел приобнять Соню, но она сделала шаг в сторону. Потом уселась на ступеньки. Я присел рядом, положив руки на колени.
Помолчали.
Хотелось сказать про Персика. Но не стал. Было неловко говорить о смерти любимой собаки человеку, потерявшему отца. Моя беда по сравнению с ее горем — словно пробежавший мороз по коже, не больше. Потому я пил вино и слушал Соню. Мы то и дело смотрели друг на друга, будто пытаясь на что-то решиться. Но что-то мешало.
— Ну, я пошла. — Соня бросила окурок во тьму.
— Пойдем. Ты в каком номере?
— В 229-м. Самый последний по коридору.
— Я провожу.
Соня ничего на это не ответила. Мы вернулись в отель. Поднялись на второй этаж.
Вокруг нас вновь была тьма. Свет в коридорах был погашен, и мы ничего не видели.
— Ты меня, конечно, извини, — сказала вдруг Соня заплетающимся языком, — но у меня есть парень.
Несколько секунд я молчал.
— Ты меня, конечно, извини, — сказал я, сдерживая вспыхнувшую внутри злобу и спрятавшийся за ней страх, — но это видно.
Мы подошли к ее номеру. Остановились.
— Ну, пока.
— Пока.
Тьма сгущалась, и мне казалось, что кто-то за нами наблюдает.
Я сжал зубы, пытаясь сдержать слезы.
Хотелось обнять Соню. Прижать покрепче. Помочь и ей, и себе забыть о смерти. А ей, этой смерти, сказать в лицо: пошла вон! Мы здесь, вот мы, живые и теплые, и ты нас не достанешь.
Уходи.
Соня достала ключ от своего номера и с третьей попытки сумела открыть дверь. Зашла внутрь и закрылась на два оборота.
Я постоял с минуту, сам не понимая, чего хочу. Потом вернулся в свой номер.
Он был пуст. На полу лежали бутылки. Порывшись в тумбочке, на которой одиноко стояли два пустых стакана, нашел несколько пакетов и стал собирать мусор. Набралось на три пакета. Хорошо посидели.
Я не мог открыть рта. И не мог понять, что чувствую. Внутри меня, в море вина, плавали горе, обида и страх. С ними надо было что-то делать.
Я открыл холодильник, надеясь, что там еще есть алкоголь. Нашел чудом уцелевшую банку пива. Открыл ее, сделал глоток. Лучше не стало.
Увидел штопор. Взял его, подержал в руке. Положил в карман.
Захотелось пройтись. Вышел из номера и стал бродить по коридорам, прихлебывая пиво. Никого не было. Спустился вниз, в бильярдный зал. Нашел диван и небольшой столик. Сел и окунулся во тьму.
Почему мы прячемся по домам, сидим при свете, пьем, общаемся, спорим? Наверное, чтобы доказать друг другу, что еще живы. Но вот все расходятся, каждый закрывается у себя в комнате, выключает свет, ложится в постель — и умирает. Может, ненадолго, на пару часов. Соня, думаю, уже умерла. Потом проснется, с похмелья, что-то вспомнит, что-то поймет, но будет уже немного другой. Не той Соней, что встретила меня на балконе прошлой ночью.
Я глотнул пива. Желудок заурчал, и я поставил банку на столик. Нащупал в кармане штопор, достал его. Провел по нему большим пальцем.
Соня. Между нами, во тьме, промелькнула искра. Ее оказалось достаточно, чтобы наполнить мою душу, привыкшую ко мраку, светом. Как будто в комнате кто-то надавил на переключатель, и зажглась лампочка. Всего от одной искры. Но какой в ней толк, если в комнате, где покоится душа, тебя дожидается смерть? Сидит, как я, на диване, пьет пиво и ждет, когда зажжется свет, чтобы ты ее увидел. И кое-что понял. Что бы ты ни делал, куда бы ни ходил, с кем бы ни жил, все равно умрешь в одиночку. Даже в окружении родных, щенков — на одну лишь секунду, но ты остаешься со смертью один на один и уходишь из жизни. Свет гаснет.
Я оглядел зал. Бильярдные столы, кии, мел и шары были окутаны мраком. Увидел два красных глаза — может быть, скрытой камеры, а может быть, другие, не из нашего мира.
Вдалеке, на лестнице, раздались чьи-то шаги. Затем включился свет. Он уже привычно резанул мне глаза.
— О, Ромка, вот ты где. А мы тебя потеряли.
Передо мной стоял Митя Беспалый.
— Чего грустишь?
— Да сам не знаю.
— Давай наверх. — Митя поднял указательный палец. — Мы там дискотеку устроили. Включили музыку, фонарики и давай танцевать. Там водка еще есть. И девчонки!
Я улыбнулся. Потом нервно рассмеялся.
— Ну, раз водка еще есть, пошли. — Я поднялся с дивана. И сильнее сжал штопор в руке.
Мы побрели к лестнице. По пути я увидел переключатель и табличку, висевшую на стене еще с советских времен: «Уходя, гасите свет».
Я подошел к выключателю и с силой на него надавил. Свет погас. Вернулся мрак. Только два красных глаза терпеливо наблюдали за тем, как мы с Митей поднимаемся по лестнице и идем к водке, музыке и девчонкам.
На столике одиноко стояла полупустая банка пива.
[1] Стихи Николая Рубцова.
