(Николаев Б. И. Четвёртый участок Отчизны : стихи. – Воронеж: Изд-во «Цифровая полиграфия», 2026. – 125 с.)
В Воронеже вышла книга стихов Бориса Николаева «Четвёртый участок Отчизны». Вторая: первый сборник с громким названием «Поэт и муза» увидел свет в 2018 году. И вот, спустя восемь лет – новая книга. Название – сдержаннее, но не без претенциозности. Где же этот «Четвёртый участок»?
Физические и метафизические границы
Разгадка кроется в географической привязке. В аннотации к изданию читаем: Борис Иванович Николаев, родившийся в 1955 году, «живёт в Каменной Степи Воронежской области». Место действительно уникальное: посёлок примерно в ста семидесяти километрах на юго-восток от Воронежа, некогда пустынная земля, превращённая легендарным Докучаевым и его последователями в зелёный оазис. «Государство прудов и оврагов», по выражению Николаева:
Нас долго хранил докучаевский дух
На этом Четвёртом участке Отчизны.
В середине прошлого века здесь возник не менее легендарный – по крайней мере, для Центрального Черноземья – НИИ сельского хозяйства.
Уже этот краткий краеведческий экскурс раскрывает содержательную интенцию книги. Не отвечая, тем не менее, на вопрос: почему же всё-таки именно «четвёртый»? Сразу скажу: в книге ответа вы не найдёте – его можно получить разве что из личной беседы с автором. Или, по крайней мере, с теми, кому он хорошо знаком.
А между тем ответ прост: территория каменностепного института разделена на участки, которым присвоены номера; участок № 4 – родной для Николаева: здесь он вырос. Здесь его «жилище» впускает, с одной стороны, явленные Творцом «степь и ковыль», а с другой сюда, «по натруженным спинам плотин», проникает вызванный к жизни учёными-творцами – «нездешними воителями», как называет их поэт – «дух рукотворной природы». «И какая счастливая милость», – восторгается Николаев, – «Что от каменной здесь сохранилось / Лишь название это одно!»
В самом деле, Николаев – поэт восторга («А во мне – пожары, / А во мне – разливы…»): душевного ликования, выраженного стихами. И какими стихами: так, в тексте с прозрачным названием «Каменная Степь» – программном в открывающем книгу цикле, давшем название всей книге, – поэт восхищён «огромным искусственным островом». Эпитет «искусственный» здесь не случаен: природное пространство, преображённое людьми, то есть искусственным образом, в конечном счёте, получило самостоятельность, став уникальным местом. И здесь вспоминается самотворение (подробности у Мамардашвили) – быть может, одна из высших форм проявления искусства. Восхищаясь почти с детской неудержимостью, Николаев, тем не менее, способен обратить свой восторг в поэтическое высказывание. И часто это происходит благодаря иронии – в некотором смысле тоже искусству. Искусству увидеть смешное в грустном. И не только увидеть, но, главное, – выразить. Так, ирония Николаева превращает «дачные разборки» на его заветном участке в путешествие по античному миру: в стихотворении «Арбуз» искусством становится материальное, мещанское даже. Хотя вспомним фразу «Посмотрите, какую капусту я вырастил!» – и обнаружим поэзию и здесь. Как в самой фразе, так и в поступке Диоклетиана, добровольно оставившего власть и отказавшегося её принять, когда его об этом – вполне искренне – попросили. Выше иронии – только самоирония:
Сердце моё – ну какой интерес
Для своевольных красавиц ванесс?!
(О бабочке, севшей на грудь.)
Наконец, программное для всей книги стихотворение «Четвёртый участок» – попытка разгадать истоки и исходы:
Когда-то моя зарождалась душа
Не в этой ли скрытой от мира купели…
<…>
Не здесь ли предел нашей жизни земной,
Которая нам до сих пор ещё снится?
Неужели жизнь возможна за границами участка? – вопрос, пугающий своей честностью. Ещё страшнее – ответ на него: вне (читай: без) Каменной Степи для поэта Бориса Николаева жизни нет.
Архитектура поэзии и поэтическая генеалогия
Из аннотации же узнаём другие биографические подробности об авторе: «В 1981 году окончил архитектурное отделение землеустроительного факультета Воронежского сельскохозяйственного института» (СХИ). Это, кажется, закономерно: место сформировало интересы и, как следствие, образование автора. А дальше: «Работал в проектных организациях Воронежа». Доходим до литературы: публикации в городских и региональных изданиях – в частности, небезызвестном воронежском «Подъёме», – лауреатство в областных фестивалях и конкурсах, наконец – выход в 2018-м книги. (От себя добавлю ещё один факт: публикация в 2024-м в «Российской газете», в знаменитой колонке Дмитрия Шеварова.) Нехитро высчитывается тогдашний возраст автора – за шестьдесят. «Солидное» для поэта «мужание», закономерный вывод: путь Бориса Николаева к литературной состоятельности оказался долгим. При этом большинство стихов в новой книге – подчёркнуто биографичны.
Итак, по своей профессии поэт Борис Николаев – архитектор. И это – явная примета его стихов. Их форма, исключающая повсеместные в сегодняшней поэзии верлибры, безукоризненно точна: она выверена и строга; она не допускает экспериментаторские изящества и излишества вроде слома ритма, ассонансной рифмы (за редкими вольностями), отсутствия знаков препинания – ничего этого у Николаева нет. А есть классическая, можно даже сказать, каноническая форма стиха в традиционных размерах и с чёткой строфикой. Это сегодня скучно? Вероятно, да. Если речь – не о поэзии Николаева. Какое удовольствие читать его стихи и угадывать собеседников и предшественников автора – выстраивать его поэтическую генеалогию. А литературные связи и предпочтения Николаева обширны и изысканны: он погулял по своему участку в беседах с отцом и сыном Тарковскими (последнему есть даже посвящение, демонстрирующее первые кадры «Страстей по Андрею»; кроме того – строки, характерные поэтике Арсения Александровича, например: «Входили в комнату сады», «И почему она имеет право … / Таинственно собой в меня врастать, / Соединяясь тысячами нитей…»). Ещё – прогулки с заядлым, как и сам Борис Николаев, дачником – переделкинским (и тоже Борисом) – Пастернаком:
Ложится день на здание
Из-за реки с востока,
Являя очертания
Петровского барокко.
<…>
Но в недрах математики,
За гранью поражения,
Разламывая статику,
Рождается движение.
Стихи с характерным пастернаковским названием «Освобождённая музыка» – не только и не столько о поэзии вообще, сколько, в частности, о поэзии архитектуры – другого (вне сомнений, профессионального) увлечения автора. Проявляются здесь и очертания конкретного здания – Воронежского СХИ, ныне аграрного университета имени Петра I, альма-матер Николаева.
Стихотворение «Надежда», где, по сюжету, некий «он» встречает в поезде мимолётную попутчицу с символическим именем, которую теперь «забудет едва ли», напоминает о тематически схожих стихах Евгения Рейна «Запомни день – второе сентября…».
Разумеется, как не поддаться обаянию «Нашего всё»? Стихи под названием «Тревожный ночлег» – с явной аллюзией на «Бесов»:
Вьюга крутится и мчится, сыплет снег.
К нам никто не постучится на ночлег.
Что там, черти, что ли, воют над трубой?
Страшно мне, побудь со мною, милый мой.
Есть в книге и еле уловимая интонация Поженяна (см., в частности, стихи «Городской снегопад»), и даже – сказанные с евтушенковской парадоксальностью «наизнанку» (и с его же, Евгения Александровича, эротичностью) строки о сирени: «Ты женщина, сирень»,
И так проникновенен твой акрил,
Что пьяная от запахов окрестность
Лежит в бессилье от избытка сил.
Есть в книге и три идущих подряд стихотворения, названных фамилиями знаменитых (и не очень) собеседников – «Маяковский», «Есенин» (диптих), «Ромахов». Действительно: имя покойного Александра Ромахова знакомо сегодня разве что его воронежским современникам-литераторам поколения перестройки–девяностых, а также взыскательным литературоведам современности. А между тем эти стихи-посвящение – одни из самых сильных в книге. Они – не только о Ромахове, они – о поэте вообще. В судьбе которого, словами Николаева, «всё такое уязвимое»:
Ни Есенина, ни Кедрина,
Ни Рубцова Николая
К нам на Русь пускать не велено –
Резолюция такая.
Там, в подвалах канцелярских,
Связи, видимо, могучие.
Все расписаны сценарии,
На учёте каждый случай.
Так или иначе, эти стихи выявляют и те самые связи в поэтической генеалогии Николаева: плюсом к озвученным мной фамилиям – ещё и названные самим автором.
Наконец, в стихотворении «Чистюлька» (что характерно: большинству своих текстов Николаев даёт названия) автор буквально «вращает» (от «врастить») в тело стихов две дословные строчки из Заболоцкого:
В золотых небесах за окошком моим
Облака проплывают одно за другим.
Делая их, таким образом, неотъемлемой часть собственного текста и, как следствие, – подчёркивая своё особое отношение к этому поэту. Дословно ведя от него свою родословную.
«Прозрения»
От лирического восторга Николаев переходит к воспоминаниям, составляющим преимущественно второй цикл книги – «Прозрения». Из них вырастают сюжеты, истории, судьбы… И вот перед нами – судьба самого поэта. Лирическое повествование превращается в развёрнутый нарратив о себе, о судьбе, о жизни. В которой стихи о заброшенном храме соседствуют со стихами о демонстрациях с духовым оркестром, о «празднике со слезами на глазах» (см. идущие друг за другом «У Покровской церкви», «Духовой оркестр», «День Победы»):
Был праздник. С утра собиралась окрестность.
Гордился народ победившей страной;
И мягкая мощь духового оркестра
Неслась из посёлка – волна за волной.
<…>
Наверно, земля этих маршей желала…
Но, думается, желала она и утоления своей боли от поруганных несколькими годами ранее кладбищ, церквей… Николаев – не очевидный свидетель этих событий, но он – их бесспорный современник («Не знали мы с тобой тогда икон»): хоть и знает об этом понаслышке, но однозначно – из первых уст.
А вот – что знает уже явно и видит воочию:
Нигде не укрыться
От пошлого шума,
От гнусных проделок
И лживых речей…
<…>
Я втоптан в ландшафт,
Я по карте размазан,
По той, где уже
И страна – не страна.
И режет, и режет
С плеча метастазы
Налево-направо
Хирург-сатана.
Стихотворение о «той стране, которую / Вместе мы прохлопали <…> От тридцатилетия до сорокалетия» (строчки из другого текста, но о том же), что предельно ясно из названия – «На события 1993 года», – стихи поколения.
Как видно, поэзия Николаева – это не только поэзия восторга, но и поэзия печали (без которой невозможна поэзия в принципе). Время от времени эта печаль перерастает в надвигающееся отчаяние. А далее и вовсе – в неминуемую трагедию:
Отче наш, средь надвигающихся бед
Укрепи нас всех и выведи на свет.
Дай нам силы, дай терпенье превозмочь
Эту смуту, эту бурю, эту ночь.
Эти ощущения утверждает интонация автора – уставшая, клонящая вниз, тянущая к земле. Теперь уже – не обетованной, а – упокоевающей:
Я далеко, так что даже не слышу
Стука вагонных колёс за рекой.
Кто-нибудь спросит: «Бывает ли тише?»
Тише, наверное, – вечный покой.
<…>
Старый погост, островок среди пашен,
Символ смиренного небытия.
Примеров подобного «лирического уныния» у Николаева достаточно уже на уровне названий: «Степной погост», «На прощанье», «Поминальное», «Сороковины», «Всё осталось за спиной» (звучит как подсказка в поиске причин меланхолии «стареющего нищего поэта», но об этом – ниже), «Рыдай» (с посвящением «Охотничьему псу», который «в степи царь и бог», – однако имя собственное звучит как глагол в повелительном наклонении).
И всё же «откуда у хлопца испанская грусть?» Может, так – потому что на степном погосте «пусто в наушниках – прервана связь» – и мобильная, и времён?
Другой образ разрыва поколений – киноплёнка, которая «на самом важном вечно рвётся», разлучая с умершим отцом.
Но отчаянней всего звучат сегодня вот эти строки:
Они уходят… мой отец и пёс,
А я ещё ребёнок – не дорос.
И скоро Новый, пятьдесят восьмой…
И мир над нашей дорогой страной.
Последний цикл
Когда начинается публицистика, поэзия заканчивается. Удаётся ли Борису Николаеву, берущему на себя ответственность говорить о судьбе не только родного Четвёртого участка, но и целой Отчизны, сохранить баланс между лирическим и публицистическим нарративами? Градус поэтического напряжения снижается, когда фокус смещается с лирического «я» на условное «он» и уж тем более условное «мы». Увы – не лишена этого и поэзия Николаева. И к концу второго цикла (всего их в книге три) лирическое напряжение сходит на нет – чувствуется усталость. От стихов? От жизни? А может, не хватает сил тянуть так высоко взятую и такую долгую ноту? Строчка-рефрен «Всё осталось за спиной» в одноимённом стихотворении звучит как заговор – в том смысле, что как заговаривается старый человек, забывая себя, так уставший поэт заговаривает свою боль, пытаясь свести её на нет:
Чёрных дыр небытия
Разверзаются объятья…
Что там? Дар или проклятье
За спиною у меня?
За спиною у меня…
Апатия для поэта сродни смерти. И чувствуя это, Борис Николаев завершает книгу финальным циклом «Солнце над перроном».
Это – история любви.
К сожалению, той, о ком и кому написаны строки из последнего цикла, на свете уже нет. И думается, данное обстоятельство – главное несчастье в жизни поэта Бориса Николаева. Всё остальное, что было в этой жизни и про что оказалась книга («О том, что творится / За гранью разумного мира»), к концу её – понимаем мы – оказывается преодолимым и преходящим. В конце концов, «Был час, когда, совлёкши латы / И зачехливши языки, / Спокойно спали депутаты, И мудрецы, и чудаки». А любовь между тем…
Тревога, охватывающая автора по случаю этой любви и – больше – предчувствия её трагического финала (необъяснимые, впрочем), возникают уже в начале цикла и – передаются нам, читателям: «Страх необъяснимый наших близких / Нам, обычным людям, не понять». И в этом – сила убедительности поэтического таланта. Наконец, признанием в этой любви, её гимном звучат стихи, одни из лучших в цикле, – «Пробуждение»:
…И пробуждение твоё
В любовь переходило.
И только лишь смирялась кровь,
В изнеможенье нежась,
Переходила вдруг любовь
В неслыханную нежность.
Вероятно, этой любовью жив и живёт (и дай Боже дальше жить) поэт Борис Николаев, девизом которого справедливо может быть перефразированное «Я люблю – значит, я существую».
И жизнь дальше идёт, как и шла,
Но без Лены.
А он, как и прежде, молится – «еле заметно»:
– О, как же нужна мне
Твоя чистота!
Этим заканчивается книга Бориса Николаева.
И по-моему, это – хорошая точка.
Вернее – восклицательный знак.
