В этом доме когда-то я в детстве бывал. Там картина над спинкой дивана, в темных плюшевых шторах изысканный зал, в зале — книги и фортепиано. Там сирень ароматом дышала в окно. Был тот мир мне совсем незнакомым. Мне казалось, там люди пришли из кино вместе с садом, сиренью и домом. Там вечерней порой пили чай при свечах под нерусские песни с пластинки. Говорили о Шуберте и флюгерах, о строительстве и Метерлинке. Там красивая женщина, как ее звать — я не помню... Лишь помню, как мило улыбаясь, давала мне книги читать и со мною на «вы» говорила. И на фортепиано играла она!.. Колыхались на клавишах руки. Рассыпалась на тысячи звезд тишина, звездам плакались нежные звуки... Мне казалось, я сплю и летаю во сне, сердце сладкой сводило истомой... «Это “Аве Мария”», — ответили мне благородные жители дома. В этот дом я когда-то как в храм приходил, за дверьми оставляя ботинки. И я женщину эту наивно любил вместе с Шубертом и Метерлинком. Эти звуки и свечи, мерцанье огней в моем сердце так странно плескалось. И что было высокого в жизни моей, с этой музыкой соприкасалось. Они вскоре уехали строить мосты на Восток. В дом вселились другие. И я долго пытался в них видеть черты от неведомой Аве Марии...
Старая кузница
Копоть и сажа погасших огней, вход занавесил подрост тальниковый. Не оседлать здесь воскресших коней — ржой изошли стремена и подковы. Звон наковальни полынью сокрыт, зябко несет из дверей пустотою, так просветленной прохладой сквозит, будто под кузней колодец с водою. Льются протяжно сквозь щели лучи цветом вечерней щемящей печали, словно наивного счастья ключи, счастья которое не доковали. Полуистлевшие спицы колес, мохом покрыты венцы и стропила. Ветхую крышу прошила насквозь жгучим дремучим побегом крапива. В полночь, под лай деревенских собак, скорбная тень кузнеца оживает, тяжко вздыхает и курит табак, золу в остывшем горне разжигает. Глухо меха проворчат, и огни вспыхнут на время и снова погаснут, словно хотел озарить наши дни, но убедился, что это напрасно...
* * *
Тихий ветер вечернего поля, на душе так светло и легко — братья: Гена, Сережа и Коля — мимо дома идут моего. Вот прошли палисадники улиц, вот проходят речной перекат. Вот на холм поднялись. Оглянулись, помахали рукой, улыбнулись и ушли в невозвратный закат... Есть, наверное, память иная, что живет над селеньем любым. И чего мое сердце не знает, языком объясняет своим: ветром с поля, и шелестом листьев, и виденьем за ветхой избой с голосами далеких и близких, что когда-то здесь жили с тобой. Всхлипнет ветер, как птица в тумане, и возникнет, что было, в былом: вяжет мама носки на диване, чинит лампу отец за столом...
Там, в народной глуши…
Подпоясаны дни то вожжой, то тесьмой. Живы хлебом и небом разлук. Деревянными буквами пишут письмо В министерство почетных наук: Как построить за баней Егора сельмаг, Институт благородных колес, Чтоб прислали на почту казенных бумаг, Чтоб земную помазали ось. Дескать, время скрипит, будто ржавый засов, Отстает от метро и ракет, — Длится день двадцать семь с половиной часов, Ночь? — единого мнения нет. Непонятного свойства часы и труды. То ль ночуют кудесники тут? — На неделе семь пятниц, четыре среды, Дни другие — в сарае живут. Из дремучих подворий, бурьянов глухих Бесполезный айфон голосит. И колхозное знамя побед трудовых Над избой комбайнера висит... Там за Лысой горой — царство вечных болот, Где по воле небесных огней Истребительских войск утонул самолет И поэт евразийских кровей. А за взгорком — простор! Свет как счастье высок, В синеве соловейки полет. Берендеевым солнцем пронизан лесок, И душа пасторали поет! Выйдет в поле старик, ветхой жизни жилец, И вглядится в сияющий зной. Так глядит далеко, словно видит дворец, Где Господь проживает с семьей. В остальном, как и всюду: изба, огород И следы заплутавших колес. На кривое крыльцо выйдет в валенках кот, Спросит вежливо: «Рыбу принес?» Голосистый петух известит в лопухах Об итогах хозяйских забот. Электронное время придет в сапогах, Постоит… И обратно уйдет. Там, в народной глуши, бродит хмелем трава, Облака серебрятся вдали. Там для песни полезной сыскали слова, только музыку к ним не нашли. Там закатных коней стерегут до сих пор На зеленом в ромашках лугу... Я б срубил там избу или даже собор, Да топор подобрать не могу...
