Гоги перевелся в Москву из Тбилисского университета. Длинные, тонкие пальцы, тонкий нос — Гоги был утонченным красавцем, казался воплощением лучших черт грузинского народа: вкуса, нежности и благородства. Учился он неплохо, но по причине наличия в Москве друзей и грузинских красоток не мог уделять занятиям много времени. Нагрузка была у нас, что ни говори, очень приличная, и без значительных усилий Гоги начинал «плавать».
Как-то я повидал прелестную компанию его друзей и подружек. Они подвизались на других факультетах, где им как-то удавалось филонить, и вели они себя так, будто образование вообще не требовало усилий. Он были столь умны и прекрасны, что все должно было даваться им без труда, преподаватели должны были быть очень счастливы, что им удалось соприкоснуться с этими представителями высшей расы… С презрением относились они к «рабочим лошадкам», зубрилкам и заурядным студентам-пахарям. Они словно устраивали соревнование: кто закончит университет, совсем не напрягаясь, и получит, так сказать, минимально высшее образование.
Наверное, абсолютным рекордом тут было бы вообще не заглядывать в учебники и не появляться на занятиях… Чаще всего они проводили время где-то неподалеку от мест учебы, на «сачках» в гумкорпусе и в курилках, где могли с оттенком превосходства и чувством легкого презрения поглядывать на других. Подобное поведение было для них не просто знаком отличия от заурядных студентов, но и признаком совершенства: мозги должны были оставаться свободными от скучных лекций.
Тогдашнему высшему образованию они как беспечные и балованные дети влиятельных родителей противопоставили некий высший образ жизни, в котором вся жизнь являлась чередой развлечений, и переходы от радости предвкушения к удовольствию наслаждения не должны были никак, даже на самое короткое время, уступать позорным учебным занятиям.
Если на гуманитарных факультетах такой образ жизни мог как-то сойти, то на естественных об этом не могло быть и речи. Две-три ненаписанные контрольные, несданные задачи по практикуму — и тобой уже вплотную занимается учебная часть… Тогда студент получает столько проблем на свою голову, что жизнь заурядного зубрилки выглядит по сравнению с его существованием просто верхом удовольствия.
Говорят, что образование на ряде гуманитарных факультетов МГУ долгие годы не котировалось в международной «табели о рангах» высшего образования. Однако разницы между гуманитарными и естественными факультетами не понимали красотки из Гогиного окружения. Когда он в их присутствии открывал учебник курса лекций по теоретический физике, они говорили с иронией:
— Гоги, опять ты за учебник… Умным хочешь стать?
И Гоги закрывал книжку, хотя больше хотел, быть может, читать, чем смеяться и болтать. Но роль рыцаря, благородного дона при своих красавицах, обязывала его прислушиваться к их упрекам.
Мы с Гоги были приятелями: я чувствовал к нему симпатию. Выполнять задания по практикуму на кафедре биофизики надо было вдвоем — и мы с Гоги стали работать вместе. Мне приходилось что-то делать за него (хотя сам я стал к старшим курсам изрядным бездельником, но в данном случае имел дело с бездельником большего калибра).
Одногруппницы прилежно вели конспекты всех лекций, исправно ходили на занятия— я пользовался их записями и поэтому не очень заморачивался учебой, но зато много времени проводил в библиотеке. Читал не только русскую и зарубежную классику, но и что-то более модное: Музиль и Рильке стали моими книжными друзьями.
Гоги же все силы свои тратил на борьбу с «хвостами»: из-за своих подруг он нахватал столько пересдач, что все время ходил от преподавателя к преподавателю с какими-то листиками, пускал в ход все свое обаяние, и ему до поры до времени удавалось удержаться в рядах студентов. Но вот с куратором нашей группы Гоги крупно не повезло. Виктор Иванович, человек принципиальный, решил, что такой бездельник не заслуживает высокого звания студента МГУ. И раз от мнения куратора группы зависят действия учебной части, то — пиши пропало…
Гоги представили на отчисление. Но он ходил еще со мной на практику, делал какие-то задачи — по измерению проводимости кожи у лягушки, по составу печени у мышки… Последняя задача поставила перед нами неразрешимую проблему: чтобы что-то измерить в печени у мышки, эту мышку надо было зарезать. В инструкции по задаче было сказано ясно: зажать щипцами голову и отрезать специальными ножницами — резаками.
Ни у меня, ни у нежного Гоги такой процесс не вызывал энтузиазма. Убивать живое существо, пусть даже и для самых высоких целей высшего образования, у нас рука не поднималась. Мы могли бы, конечно, бросить жребий — кому заниматься этим делом, но не хотелось даже этого. Когда не могли зарезать мышку сердобольные девочки — это еще куда ни шло, но два здоровых лба… Увидев наше замешательство, преподаватель, под присмотром которого мы должны были решать эту, с позволения сказать, задачу по практикуму, сжалился и отрезал голову мышке сам. По-видимому, он уже привык, что редкий студент способен резать мышек, — и безропотно превратился в палача. В общем, мы с Гоги получили за задание на бал ниже, что нас никак не разочаровало.
Хотя мы лишь косвенно были виновны в смерти этой безымянной жертвы науки, все же чувствовали свою вину перед ней и договорились не выбрасывать тельце в мусорное ведро, а с почестями предать земле. Лучшим местом для такого захоронения мы посчитали клумбу рядом с памятником Ломоносову.
Этим грустным событием и завершилось образование для Гоги: вскоре его отчислили, вернее, перевели назад в Тбилисский университет.
Но связи с ним мы не теряли — и когда я оказался в Тбилиси, то познакомился с его отцом, милейшим профессором в Грузии. Тбилиси меня покорил: такого числа девушек с сияющими глазами и благородными манерами я не видел нигде! Гуляя по аллеям парка университета, я пьянел от одного вида этих милых лиц, от экзотических запахов, от всей атмосферы — и влюбился в дивный город. Как-то в подземном переходе я услышал человека, который пел старинную песню… Но пел он не для того, чтобы кто-то бросил ему монетку, он пел от радости — шел и пел, широко разводя руки… Есть ли еще где-то в мире что-то подобное, я не знаю.
Помню, в состоянии, близком к эйфории, сидел на лавочке в университетском парке, и тут подсел ко мне какой-то дядька. Он начал расспрашивать, кто я и откуда. Я рассказал, а он неожиданно мне поведал о своей дочери. Венера, по его словам, была девушка неземной красоты, но уж очень ленилась и страдала пороками не только южной молодежи: не хотела учиться, допоздна гуляла. Дядька лелеял мечту найти ей хорошего мужа — и вполне серьезно рассматривал уже мою кандидатуру… Он даже дал мне номер ее группы, рассказал, когда можно застать на занятиях. Но мне было как-то недосуг приударять за грузинками. Несмотря на прелестную атмосферу Тбилиси, я еще не был готов к серьезным отношениям с девушкой, и не хотелось подводить ее отца, который доверился мне.
Не знаю, как сложилась бы моя судьба, уступи я заботливому отцу, что на лавочке в парке искал мужа для своей дочери Венеры.
Что же касается мышек, то эту историю я вспомнил, когда мои друзья-художники вдруг задались вопросом, что это я делаю в научном институте, обступили меня с серьезными лицами, устроили настоящий допрос. Успокоились лишь тогда, когда я заверил их, что являюсь «чистым теоретиком» и не ставлю никаких опытов над животными и тем более не режу их.
А потом и вовсе защитники животных добились, чтобы подобные опыты были прекращены.
