На Северном рынке суетилась толпа: люди покупали еду для новогоднего стола, выбирали хлопушки и петарды. На вывесках магазинов мигали гирлянды, пахло елками и мандаринами. Витя плелся домой с поминок дяди, сквозь ледяной ветер и чужие набитые пакеты. Ноги скользили по снежной каше, под которой прятался лед.
На сорок дней скорбные речи уже можно было не произносить. Витя хотел молчать, люди за поминальным столом знали, сколько умерший для него сделал. Дядя провозился с ним все детство: секции, санки, «денди» и, конечно же, шахматы — он первый, кто взялся за обучение маленького Вити.
«Давай начнем с простого, — учил дядя. — Пешка ходит прямо, бьет наискосок, конь ходит буквой Г. Короля нужно беречь. Если на него нападут и некуда убежать — мат!»
Детей у покойного не было, и всю любовь он дарил Вите и его младшему брату.
На поминки пришло десять человек, на похороны в разы больше. Всех, кроме родителей, брата и бабушки, Витя видел лишь несколько раз в жизни. За столом осушили рюмки, съели по ложке кутьи, грибной суп, картошку с мясом. Витя выпил больше остальных и почувствовал сладкую тяжесть, клонило в сон.
Фотографию на овал выбрали удачную, еще до болезни. Витя помнил снимок целиком: дядя сидел за столом перед шахматами, сложив руки. В очках, с объемными усами, с серьезным и мудрым видом. Советский интеллигент. Он был мастером спорта, а Витя не дотянул и до кандидата в мастера. Самый слабый в семье из играющих, пусть и молодой.
Во дворе девятиэтажки, где жил Витя, дети лепили снеговика, бегали и падали со смехом. Много их гуляло на площадке, как в детском саду. Витя мечтал стать отцом, чтобы передать ребенку шахматную традицию, но ничего для этого не делал. Не работал и не стремился, девушки у него не было. В университете учился на экономиста, кое-как закрывал сессии.
На левом ботинке заел замок. Витя зашел домой и никак не мог расстегнуть. Высокие, почти берцы, ему купил отец неделю назад. Подарок на Новый год. У старой обуви лопнула подошва еще в марте, но Витя упорно ходил с мокрыми ногами половину декабря.
Наконец расстегнул и направился к полке, достал пыльную шахматную доску. Фигуры внутри деревянной коробки заговорили с ним приятным стуком. Сыграл сам с собой защиту Каро — Канн: партия предсказуемо кончилась ничьей. Витя лег в постель, завернулся в одеяло, и в голове замерцала фотография дяди в могильном овале.
Семейная традиция затухла на глазах. Витя уже не горел шахматами. Мечта стать лучшим подкосилась после смерти дедушки, шахматиста-самоучки, с бровями и бакенбардами, как у Крылова. Он умер от инсульта. Через месяц погиб и второй дедушка, сухой, как Бунин, международный гроссмейстер. Отравился водкой. Дедушки быстро превратились в мифические портреты на стене, вышитые бабушкой, тогда Витя и придумал сравнения с писателями.
Почти сразу слег дядя. Пролежал четыре года, не приходя в сознание. Вместе с его душой улетела последняя связь Вити с шахматами. Витя вспомнил, как в саратовской академии тренер не увидел в нем таланта. Да, трудился: решал много задач, заучивал дебюты, тренировал миттельшпиль и эндшпиль, но на турнирах стабильно занимал места посередине.
Товарищи по шахматному клубу, немытые и очкастые, учились в физико-математическом лицее, а Витя в обычной школе, еще и математику не любил. Говорил, никакой связи между шахматами и математикой нет, и шахматист не обязан считать все вокруг, он должен чувствовать игру. Учительница по алгебре искренне соглашалась и рисовала ему тройку за год.
Витя больше любил тренироваться со своими дедушками. У обоих были трехкомнатные квартиры, почти одинаковые, любимое место в них — зал. Витя воспринимал его как огромную арену для шахматных сражений. Чуть разнился ремонт. У шахматиста-самоучки серые обои, с вертикальными полосками, а у сухого гроссмейстера — желтоватые, с цветочным орнаментом.
В остальном квартиры-близнецы. Сервант с заляпанными стеклами, фотографиями семьи и иконами. Скрипучий диван напротив. Книжный шкаф. Красный ковер на стене, вышитые картины. Гигантская хрустальная люстра. Телевизор в углу комнаты. Запах книжной пыли. Расстановка такая же.
Семейные праздники, особенно шахматные турниры, Витя любил всем сердцем. И дедушки, и дядя, и дальние родственники, все, кроме отца, напивались до беспамятства. Витя смотрел на пьяную родню и хотел веселиться, как они. Думал, водка расширит сознание и оттого станет легче играть. «Да ты пьяный мастер!» — часто говорили друг другу в семье за игрой.
Однажды Витя занял третье место на праздничном турнире и ликовал, будто выиграл Олимпийские игры. В матче за бронзу разгромил пьяного вусмерть дядю. Причем использовал дебют «Волна», его придумал дед-самоучка. Последним ударом стала жертва коня на пешку. Витя смог оголить вражеского короля, но дядя все еще сохранял лицо: делал резкие ходы и нервировал зрителей. Со спины ему прилетали смешки и подзатыльники от деда-самоучки: «Тебя ребенок обыграл, башка пьяная! Сдайся уже, дурень!»
Было и такое: дед-самоучка перед проигрышем запустил в дядю черного короля со словами «Чтоб тебя, гада, сожрал Владимир Ка!». Витя помнил ссоры, драки и соревнования как вчера. Часто задумывался: каково было бы привести жену на праздник, волнительно и смешно, казалось, но теперь неважно.
Чем чаще играл с родней, тем выше занимал места на первенствах. К шестнадцати он выполнил первый разряд, в этом же году умерли дедушки и слег дядя. Витя один за другим начал проигрывать соревнования за звание кандидата в мастера. Во время партий он только и делал, что вспоминал дедушек. И начал подозревать: от него скрывали настоящую силу традиции, недоступную трезвенникам.
Отца Витя боялся и потому не пил. Он мало с ним общался, потому что тот постоянно работал, и ему было не до шахмат. Отец возвращался домой вечером, устало спрашивал: «Как в школе?» — и ложился спать. Если в школе было плохо, отец заставлял зубрить все выходные, чтобы стало хорошо. С младшим братом тоже почти не общался, он с детства прилип к компьютеру.
Наконец Витя решил узнать о тайной силе: достал одну из бутылок, которую прятали в кухонном шкафчике. Сделал глоток водки, и у него обожгло горло. Зажмурился, сделал еще несколько: стало хорошо и весело. Теперь Витя убеждал себя, что начнет играть гениально, как дед-гроссмейстер. Но не с кем было испытать силы.
С нетерпением Витя ждал соревнований, хотел показать всю мощь семейной традиции. Он пил понемногу, когда отец уходил на работу на сутки. Чтобы не заметили потери, подливал в открытую бутылку воду из-под крана. Перед матерью научился играть трезвого, она занималась младшим братом и не замечала.
На соревнования он стащил маленькую бутылку коньяка из шкафчика. Выпил в туалете перед игрой. Тренер, учуяв ничем не замаскированный запах, выгнал Витю из шахматной академии, не дал испытать новую силу. Перед турнирами пили многие, незаметно, даже немытые и очкастые, они все знакомы с тайной силой, подозревал Витя, но никого не сдал.
Отец не говорил с ним весь следующий месяц. «Если бы не бухали, стояли бы в одном ряду с Карповым и Фишером. И ты туда же», — сказал после.
Пить Вите понравилось, и он продолжил с друзьями: Лехой и Вованом. Они не играли в шахматы, в школе учились плохо. После уроков просили прохожих купить джин-тоник. Шли в подъезд. Курили, смотрели на закат, мечтали, воображали, кто кем станет. «Анатолием Карповым», — еще наивно верил Витя.
Отец сильно утратил влияние, когда Витя переехал. После размена квартир ему досталась «двушка» недалеко от Северного парка. Вечерами бродил по нему, как пешка по шахматной доске, ленился идти дальше. В парке гуляло много сухих согнутых стариков в бежевых рубашках и в брюках, выцветших на коленках, с оттянутыми карманами. Летом Витя видел, как они допоздна играли в шахматы под каштановым деревом, но не решался подойти. Боялся опозориться.
Бывало, он путал силуэты со своими дедушками в надежде на чудо, на любую связь с потусторонним миром. На то, что с сегодняшнего дня вдруг начнут воскресать мертвые.
Тренер обратно его не принял, и Витя сам заявлялся на соревнования. Трезвым, чтобы не выгнали. Лишь на проходном турнире попробовал тайную силу: напился и проиграл все партии до единой. Оказалось, что и не было никакого секрета.
По интернету Витя играл на уровне третьеразрядника, без огня внутри: не мог погрузиться в партию, постоянно зевал фигуры. Играть становилось скучно, да и победы после смерти родни не приходили. Доказывать стало некому.
По итогу бросил шахматы.
К двадцати Леха и Вован уже построили семьи. Работали в крупных компаниях, пили теперь только по праздникам. Витя ничего не построил. Часто выпивал от бессмыслицы, тусовался с одногруппниками. Четыре года без шахмат были голыми и бесцельными.
Друзья его звали на праздники. Часами компания зависала в душных настольных играх, и Витя умолял выпить с ним водки: «Что ж ты за геолог такой, непьющий… А ты, Вован, чего, беременный?!» Но беременным был не друг, а его девушка Катя. Витя смотрел на счастливые глаза Вована и с тоской вспоминал, как весело напивалась родня: рубились в шахматы, матеря все вокруг. Иногда друзья его выгоняли. Под градусом Витя говорил что-нибудь обидное, потом извинялся.
Новый год отмечали впятером у Вована. Девушки друзей, Катя и Света, позвали подругу, но та заболела, прислав грустный смайлик. Поставили искусственную елку, повесили гирлянду. Наготовили салатов, запекли курицу, намазали красную икру на хлеб. Желудок у Вити ликовал, но трезвая душа молчала.
Включили «Иронию судьбы» на плазме. Смотрелась она не по-праздничному и надоедливо. Катя и Света обсуждали успешных артистов, Леха и Вован неустанно ели салаты. Витю будто не замечали, а когда он бубнил, слушали из вежливости. «Иронию судьбы» переключили на современное ток-шоу, которое должно было смешить. На экране кривлялись звезды, но ни одной шутки, которую бы оценила компания, не прозвучало.
Расчистили стол и достали «Монополию». Витя впервые искренне решил победить в настолке. Считал ходы, как в шахматах, держась руками за лоб. «Закуплю у красных, навяжу сделку Лехе, сломаю игру Вовану…» Пока думал, Вован спрятал его фишку, и Витя со злобой посмотрел на друга. Вспомнил, как дед-самоучка и за меньшие выходки родни лез с кулаками.
— Все нормально, — сказал Витя и вышел из игры.
Сел в кресло: смотрел несмешное шоу в телевизоре. Иногда без слов возвращался к столу, подливал «Уильям Лоусонс» и колу в стакан.
Виски зашумело в сознании, и он вернулся в компанию. Друзья как раз убрали «Монополию». Все, кроме Кати, чокнулись стаканами, она кулачком. Витя рассыпался в комплиментах друзьям, благодарил за долгую дружбу.
Речь президента слушать не стали, вышли на улицу, стрельнули хлопушками. Витя вышел в тапочках, чтобы не мучиться с молнией на ботинках, промочил ноги. Курил в стороне, ежился, с тоской глядел на снежный двор и на редкие салюты в небе. Катю потянуло в сон. Когда вернулись в квартиру, она начала зевать.
Витю отправили домой на такси. В черной «гранте» слушал грустную «Агату Кристи». Затосковал. Шатаясь, плавал по комнате. Сыграл в шахматы по интернету: зевками проиграл три партии. Достал водку из запасов, выпил рюмку. Думал закурить, но сигареты забыл у Вована. Лег на кровать, но сон ни в какую не забирал. В голове играла «Черная луна», услышанная в такси.
«Сердце твое двулико, сверху оно набито мягкой травой, а снизу каменное, каменное дно…»
Достал наушники, включил песню на телефоне, посмотрел в окно. Никто с ним не сыграет в шахматы: на улице пусто. Горизонт упирался в девятиэтажку напротив. Снег на крыше, казалось, вот-вот продавит ее. Небо уже какой день было как огромная катаракта. «Русские не ходят к психологу, они ходят пешком двадцать километров под “Агату Кристи”», — утешал себя Витя.
Утеплился в свитер, накинул куртку и вышел до круглосуточного ларька за сигаретами, взял с собой карманные шахматы. «Может, с продавщицей сыграю, если умеет». Никого не встретил по пути. В ларьке темно и пусто.
«А ночью по лесу идет Сатана и собирает свежие души», — пел Самойлов в наушниках.
Сквозь потоки снега Витя увидел женский силуэт вдали. Побежал к нему: вдруг найдутся сигареты. Поставил музыку на паузу. Силуэт обернулся и ускорился, и Витя замер, чтобы не пугать незнакомку.
Свернул в сторону Северного парка, у входа встретил компанию кавказцев. Никто из них не курил. Вместо шахмат предложили побороться, и Витя даже согласился, но его, пьяного, в новогоднюю ночь, не тронули. Дошел до центра парка. Встал у замерзшего фонтана, покрутился по сторонам — никого.
Поплелся в сторону заброшенных каруселей. Они застыли, как мамонты в леднике, не работали с рождения Вити. Космическая ракета скрипела на ветру. За засыпанной снегом кабинкой поднимались облака дыма, не рассеиваясь. Обошел ракету и увидел — дым идет от силуэта в ушанке. Подошел ближе, разглядел мужика в спортивном костюме, на нем почти до земли болтался красный шарф. Мужик выглядел старо, но дедом не назвать: сухой уставший дядька, он будто намеренно не замечал Витю.
Витя попросил сигарету, поздравил с Новым годом. Мужик от внезапности не вздрогнул, угостил синим «Винстоном» и тоже поздравил. Витя далеко не отошел, сигарету выкурил за пару пьяных тяг. Смотрел, как мужик смакует почти уже бычок.
— А вы чего тут? — спросил Витя. — Поздно уже.
— Каждую новогоднюю ночь выхожу на прогулку. Традиция такая.
— И не скучно?
Пожал плечами.
Витя попросил еще сигарету и извинился за наглость. Ему протянули открытую пачку. Вытянул одну и заговорил про магазины: везде закрыто, негде купить.
— Ничего, бывает.
Мужик будто не был заинтересован в разговоре. Пульнул бычок в снег. Держался отстраненно, убрав руки за спину. Витя спросил, играет ли он в шахматы.
— Так, любитель. Вы играете?
— Перестал, но раньше занимался. Не хотите сыграть?
— У вас с собой, что ли?
Витя достал из кармана маленькую доску.
— Ух ты, какие малюсенькие! Всегда с собой носите? Вы знаете, я в них совершенно ничего не увижу.
— Я могу обычные принести! — У Вити загорелся огонь в глазах. — Минут десять подождете? Добегу!
Мужик махнул на пятиэтажный дом, окруженный тополями. Позвал в гости.
— У вас сыграем? Вы точно спать не хотите? Мне неудобно.
— Почему нет. У меня доска есть, именная. Точнее, у доски имя есть. Лет двадцать, нет…Тридцать лет назад придумали с товарищем…
Витю не сильно интересовало имя, но из вежливости спросил.
— А оно двойное. Черноточина-Белоточина. Как-то так.
— Понятно.
По дороге мужик спросил, Витя учится или работает. Потом молчали, топили ботинки в свежем снегу. Мужик протаптывал путь, за ним летел красный шарф с надписью «СССР» и тащился пьяный Витя.
В подъезде кисло воняло плесенью. Витя гулко прошагал по ступеням на пятый этаж. Перед входом затопал на весь подъезд, чтобы снег отвалился. Мужик дошел размеренно, почти бесшумно.
— Вы не разувайтесь, у меня на кухне все равно ремонт. Проходите туда!
Витя обрадовался, что не нужно разуваться. В прихожей висело зеркало. Склонил голову и отряхнул заснеженные волосы. Внизу на желтом линолеуме увидел хаос из разбросанных ботинок. Рядом на тумбочке лежал согнутый документ, на нем виднелись инициалы «В. П. Кабалов» и размашистая подпись.
Под линолеумом заскрипели доски. Обои на кухне частично содраны. Тянуло луком: он лежал в плетеной корзине в углу. Витя попросил воды или минералки.
— У меня в зале накрыто было. Сейчас принесу.
Мужик вернулся с водкой, минералкой и с шахматной доской под мышкой. Взял из кухонного шкафчика две рюмки, сполоснул. Вытянул вторую табуретку из-под стола.
— Ну, за встречу! Давайте!
Витя обрадовался водке, она была крепче обычной. Запил минералкой из горла, и пузырьки ударили в нос.
— Это вы Кабалов В. П.?
— Ага. Владимир Петрович.
— Я Витя.
— Рад знакомству, Витя. Расставляйте пока Черноточинки… Белоточинки… все расставляйте.
Кабалов спрятал две пешки разных цветов в кулаки. Глаза у него были светло-водянистые с мутными белками, будто протухли. Редкие седые волосы сливались с кожей, череп похож на полусдутый одуванчик.
Витя вытянул белых и в голове произнес: «За Белоточинку поиграю…» На столе лежали фрукты, даже киви и маракуйя. Кабалов взял самое румяное яблоко и откусил половину с жадным хрустом. «Вот это зубы у него», — подумал Витя.
— Вы тоже берите. У меня в зале еще еды много, если хотите, принесу, — сказал Кабалов, не успев толком прожевать.
Он заражающе чавкал.
— Мне нужно дебют какой-нибудь вспомнить…
— Конфеты еще есть, «Красный Октябрь!» — Кабалов достал из кармана три штуки и бросил на стол, вместе с ними положил пачку сигарет. — Не переживайте, уверяю вас, я знаю только классическое начало.
— Его и сыграем.
«Игра за белых должна пойти легко», — размышлял Витя. Он боялся положить руку на стол, чтобы не испачкаться в крошках. Конфеты съел. Сделал первый ход е2-е4, как и обещал. Дебют четырех коней разыграли быстро, по канону.
Подумал, будто уже нашел комбинацию и через пару ходов легко пробьет защиту Кабалова. Тот ходил непредсказуемо и странно, и планы у Вити разбивались на флангах. Кабалов переломил инициативу и перешел в атаку: занял несколько клеток на половине белых. Все заново, лишь бы ничего не прозевать, отбиться без ошибок. Витя даже не понимал, где делал неточные ходы. «Ошибка в том, что сел играть пьяным?» — спросил себя. Но родня так играла… Кабалов тоже пил…
Витя бессознательно доставал сигареты из пачки. Взволнованный встречей, он курил одну за другой и бросал окурки в консервную банку. Хотел играть до утра. Кабалов долго думал над каждым ходом, тянул с рокировкой. Когда сделал, с кряканьем поднялся и открыл форточку. Витя двинул слона в атаку. На кухню вместе с ветром долетели снежинки. За окном боролись черное и белое — как на шахматной доске. Посвежело. Ветер трогал поясницу, отвлекал от партии. Кабалов двинул боковую пешку вперед, и Витя вернул внимание на доску.
— А почему вы их так назвали, так странно?
— Вот интрига, да?
— Не особо, просто незнакомые слова заразны.
— Таких слов и нет! Друг мой, физик, представьте, перепил… Ну, казалось, с кем не бывает. А он взял и свалился на доску, я его даже поймать не успел. Вскочил от боли и орет, матерится: «Черноточина!!!» А в левом глазу у него черный король торчит, и кровь сочится. Второй глаз моргает, смотрит на белые фигуры. «Белоточина!!!» Без глаза остался, чего тут говорить… Вы осторожнее.
— Да уж. — Витя почесал голову. — И как он сейчас?
— Умер. Черноточины не выдержал.
Стало не по себе. Витя уставился на острый конус черного короля и визуализировал историю. Вместе с тем пытался вообразить и почувствовать боль, которую испытал физик. Фигуры вместе с черным королем стояли как ни в чем не бывало: лакированные, с бликами. «Их, вероятно, без труда отмыли после пролитой крови, а не выбросили в мусорку. Живут же люди после войны в разрушенных городах, чинят потихоньку, радуются, вот и здесь так», — подумал Витя и налил себе водку до края.
— Это моя психологическая манипуляция, не переживайте, — улыбнулся Кабалов. — Вам теперь играть тяжелее. Пейте еще. Курите, если хотите.
Витя осушил рюмку, и у него разболелась голова. Подумал, многие, почти все, наелись салатов и крепко спят. Впереди у них неделя свободы: встречи с семьей, с друзьями, лежка на диване, отложенные сериалы за год. Но у Вити только настоящее, где шла томительная борьба против Черноточины.
Кабалов почувствовал слабость белых: заиграл хладнокровнее, финальный штурм не начинал. Действовал осторожно и тем самым раздражал Витю, у которого ничего не складывалось в партии. Витя от безысходности начал вспоминать, как в детстве все начиналось.
«Главная задача — захвати центр противника. — говорил дядя. — После развивай легкие фигуры — слонов и коней. Прячь короля рокировкой, подключи ладей и ферзя».
Лоб у Вити разбухал от напряжения, лицо покраснело. Кабалов распрямился и выпил рюмку. Проморгался и выдохнул, склонился над партией.
«Считай варианты, мы все с тобой. Доверься чутью, слушай его», — звучали голоса родни у Вити в голове. Но чутье не слушалось, не было никакой тайной силы.
За тридцать семь ходов кончилась бутылка водки. Пьяные зевки Вити на флангах дали Кабалову окончательно прорвать его защиту. Конь черных подобрался к центру и блокировал все возможные контратаки.
Ни один вариант спасения не придумывался. Витя сжимал кулаки под столом, надеялся что-то из себя выдавить. Холодели ступни. Белые задыхались на своей половине. Если бы пошли на размен фигур, лучше бы не стало. Кабалов продолжал давить.
Голоса родни не умолкали. Их последний ученик, растерявший наследие, с позором зажимался вместе со своей армией на первых и вторых линиях. Витя смотрел на выстроенные пешечные островки черных и не знал, как через них пробираться. Ему вспомнилась самая красивая шахматная банальность.
«Самое прекрасное, — рассказывал дядя, — пешка доходит до конца доски и превращается в любую другую фигуру, кроме короля. Чувствуешь? Пешка после тяжелого пути становится ферзем, самой могущественной фигурой!»
Жадно вцепился в бутылку минералки и выпил половину. Повел пешки, прятавшие короля, в атаку. Кабалов улыбнулся и цыкнул.
— Что же вы, обезумели?
Голова трещала от боли. Витя уставился на доску, и у него слегка приоткрылся рот. Считал ходы, погружаясь в квадратные черно-белые бездны. «Так и так, вот так. Бьет. Я бью. Он отходит. Я иду…»
Вариантов крутилось бесчисленное множество, но все уходили в небытие. Вспыхивали и исчезали, как исчезают салюты в небе. Витя жмурил глаза. Казалось, еще немного — и выход непременно представится из этого лабиринта.
— Что ж вы делаете? — еще раз спросил Кабалов.
Витя молчал. Думал над сложной комбинацией и почти вынес ее. Готовился к решающему удару, чтобы переломить игру. Ходы молниеносно посыпались на доску один за другим, как метеоритный дождь, будто играли блиц. Витя все дальше отодвигал фигуры от короля и знал, в какую точку нанесет последний удар всеми сбереженными силами. После его очередного безумного хода Кабалов напрягся и думал дольше десяти минут.
— Вы виртуоз! — сказал он по итогу.
После атака Вити захлебнулась: обменялись пешками. У белых оголился король. Кабалов расслабился и расплылся по табуретке. Вынудил Витю пойти на череду разменов, сметал фигуру за фигурой. У него остались и лучшая позиция, и больше пешек. Последняя пешка Вити на королевском фланге упала с грохотом о дерево, ее срубил черный ферзь.
Еще через пятнадцать ходов Кабалов стукнул ладьей по белой клетке, будто печать поставил. Посмотрел на Витю.
— Вам мат, — протянул он руку.
Витя парализованно молчал. Нервозно дергалась нижняя губа. Не знал, что говорить.
— Думаю, вы играли не для победы, — прервал молчание Кабалов.
— А для чего тогда?
— Так вы ни белыми не атаковали, ни черным не сопротивлялись. Вы где-то посерединке. Слышали такое: «Кто посерединке, тот женится на свинке?» Потому и проиграть для вас не важно. Попейте минералки. Вот, вот так. Пойдемте, я вам библиотеку покажу. Только разуйтесь в прихожей.
«Как же не играл? — подумал Витя. — Я чуть не продавил его в конце, он почти проиграл. Я видел, как он брови сжимал, как трясся весь. Любителем представился… Издевался, что ли?»
Долго не поднимался. В коридоре он споткнулся о склад ботинок.
— У вас так много обуви.
— Все развалились, никак не выкину. Библиотека у меня в зале. Что ж, пойдемте, только разуйтесь.
Кабалов подошел к двери в зал, толкнул ее, включил свет. Витя, опершись о стену, расстегнул молнию на правом ботинке. На левом опять заклинила застежка.
— Что же вы, идете?
— Сейчас, никак не сниму. Заклинило.
В попытке стянуть обувь Витя упал. Сел на пол, подгибая под себя ноги. Думал: так будет легче снять, но молния все еще не поддавалась.
— Сейчас сниму… — повторял Витя.
— Вы хоть голову-то поднимите, посмотрите, сколько книг! Можете заглянуть.
«Чего он под руку говорит, сниму сейчас. Никак…»
— Заело что-то, не снимается…
Витя поднял голову и увидел в открытой двери красный ковер с орнаментом. Поднялся, подошел к двери, заглянул в комнату: книжный шкаф, гигантская хрустальная люстра, телевизор в углу. Все донельзя знакомое. Услышал в голове пьяные крики. Представил деда-самоучку: он бросает черного короля в дядю, и тот разбивает нос. Вслед за ним разбивается посуда, родня летит с кулаками друг на друга.
— Все-таки обувь нужно снять.
— Сейчас.
Витя вернулся в полутемную прихожую. Сел на пол. В который раз он дергал за бегунок, и он отвалился. В одно мгновение вдруг все закружилось: закружились стены, закружился пол вместе с Кабаловым, закружился потолок. Все поплыло в слабом свете. К горлу подступила рвота, и Витю стошнило перед собой.
Он боялся поднять голову. Бурчал извинения под нос. Все же решился и взглянул на Кабалова. Тот качал головой, смотрел то Витю, то на его левый ботинок, потом и на правый, высокий и крепкий, что аккуратно стоял у двери. Витя вспомнил, как неделю назад отец вручил ему ботинки со словами «Чтоб ноги сухие были».
— Я все уберу.
Кабалов улыбнулся, спрятав губы. Подошел к Вите, наклонился к нему, забрал из рук бегунок.
— Идите домой лучше. Вам бы проспаться.
— Мне нужно книги посмотреть, вы говорили.
— В другой раз. Идите уже.
Витя еще раз извинился. Не застегивая, надел правый ботинок и вывалился из квартиры. Белым ослепило. На заснеженных дорогах спотыкался и падал, извалялся в снегу. Разум не выключался: его будто насильно держали в трезвеющем мире. Витя задышал быстро, как рыба без воды, сжимался от мороза, хотел исчезнуть в нем.
Дома кинул куртку на ковер. Упал на кровать в одежде и ботинках, уснул до вечера. Проснулся и ходил как в тумане, тело было тяжелым и чужим. Примириться с собой казалось невозможным. Витя выпил горячий зеленый чай. Заказал доставку: ряженку и кефир, уху по-карельски, три пирожка с картошкой, три с курицей. Съел пластинку активированного угля.
Позвонил младшему брату.
— Самое прекрасное… пешка доходит до конца доски и превращается в самую могущественную фигуру. Чувствуешь?
