Он опирается на дверцу, осторожно заносит левую ногу на коврик, устраивается на сиденье. Я вытягиваюсь из-за руля, придерживаю его за хрупкий локоть, острый, но по-прежнему крупный, мужской. Ему девяносто два, и сегодня мы едем на кладбище к Вере. К той, что всегда обгоняла его. К женщине, которая умела портить погоду.
Ее имя, резкое, хлесткое в своем однокоренном, нерушимом и безусловном — Вера, верность! — высечено на мраморном куске. А его имя ласковое, переливчатое, текучее — Илья Алексеевич — носит он сам. Пока.
Мы едем молча. Он смотрит в окошко, поправляет пуговку на горле, готовится беседовать с Верой. Я вспоминаю другую поездку.
Тогда ему исполнилось шестьдесят шесть. Он был высок, сухощав. Лицу его с чуть изогнутым вбок крупным носом и карими глазами, умными и мечтательными, придавали строгости кустистые брови, которые он подстригал закругленными ножницами для бинтов: на секунду застывал, глядя в зеркало, а потом решительно убирал и те несколько волосков, что росли из носа.
Летом одевался он почти всегда одинаково: брюки со стрелками, выглаженная рубашка с коротким рукавчиком, отчего его руки становились двухцветными — не руки, а какие-то мотоциклетные краги. Голову венчала шляпа с дырочками, «хрущовка». Как одевался он зимой, оставалось для меня загадкой. Довершал его образ саквояж, где лежали притирки, мензурки, пакетики с порошками, а иногда и халат.
Походка его была необыкновенная: на каждом шагу припадал он на левую ногу, правая же была вполне хороша, с крупным коленом, похожим на говяжий мосол. В семейном кругу Илья Алексеевич мог продемонстрировать причину такой разноногости: россыпь небольших шрамов на левой, усыхающей. Привет с войны.
Жители станции привыкли, что в восемь утра аптекарь пройдет через парк, прикладывая руку к шляпе при встрече с каждым, знакомым и нет. По нему сверяли часы: «Ага, пошел. Значит, и нам пора». Некоторые же специально поджидали этот хромающий маятник, этот спасительный силуэт. Понуро склонялись они к его окошку, трясли мелочью: «Лексеич, поправиться бы, а?» И получали пятьдесят граммов пектусиновой настойки на спирту, выслушав предварительно лекцию о здоровье, пересыпанную латинскими выражениями.
В середине дня Илья Алексеевич запирал аптеку, заводил мотоцикл и мчал на другой конец станции, в амбулаторию, за женой — Верой Васильевной. Обеденный перерыв они проводили дома: ели суп, клевали второе, пододвигая друг другу последний кусочек. Потом Илья Алексеевич спал в кресле, выпрямив спину и сложив руки на груди, а его супруга обходила сад и маленький огородик, обрывая лишние травинки, с хрустом давя пальцами колорадских жуков.
Женат он был давно и другой судьбы для себя не видел. Многим казалось, что эта пара и родилась где-то вместе, будто близнецы. Однако трудно было представить себе людей, менее похожих друг на друга. Супруга Ильи Алексеевича была женщина крошечного роста, светлая и синеглазая, стремительная и сердитая. Если он был весь — река, то она — ласточка, сигающая над рекой перед грозою. Жили они образцово.
«Жениться не напасть, как бы, женившись, не пропасть», — комментировал он иногда свою личную жизнь, посмеиваясь. Но под резким взглядом супруги тему не развивал.
О любви Илья Алексеевич заговорил лишь однажды.
В тот день мы отправились в райцентр. И ровно на половине дороги «Ява» чихнула.
— Да что ж ты, а? Давай-ка, голубка! Я ж заправлял… Ну? Ну?!
Но «голубка» окончательно смолкла. И сразу же тишина установилась над бескрайним полем, как хозяйка, вернувшаяся с тяжелой смены в пустой дом.
Дед, оглянувшись, слез с седла. Упер руки в рога руля и с натугой покатил мотоцикл к обочине. Я обежала люльку, поставила ладони на ее горячий бок.
— Поднажмем, Наталка? Ходко, раз! Раз!
Мотоцикл наконец встал на широком повороте к гречишному полю, бочком, чтобы никому не мешать.
— Опоздали мы, наверное, к провизору. — Он вздохнул. — И нет никого, а то я бы тебя до станции пристроил.
— Я не поеду без тебя! — испугалась я.
Он удрученно кивнул полю.
— Ну!..
Мы сидели на обочине дороги, подложив страницы журнала «Наука и жизнь». Я похлопывала сандалией по кучкам сухой земли, белые носки «в город» становились серыми. Он обнял колени руками, похожими на ветки старого дерева, сдвинул на затылок шляпу. Седой чуб выбился, и лицо словно помолодело.
Я прислонилась щекой к пергаментной коже его бицепса, прошитой тончайшими голубыми нитями сосудов, посыпанной приправой красных родинок.
— Дедуль, а почему вы с бабушкой всегда едите суп из одной тарелки? У вас же много посуды. Вон какая красивая! У нас такой нет.
Он сцепил ладони, протер пальцем циферблат часов.
— Так уж повелось, Наталка. Бабушке нравится, а я что ж? У нас, сама знаешь, какая бабушка. Генерал наша бабушка. Ну а я при ней рядовой.
Я посильнее обхватила его руку. Потом сжала так, что он вздрогнул, обернулся удивленно.
— Дед, ты не рядовой, знаешь? Ты самый лучший. Ты вон какой умный! Все звезды знаешь, все кроссворды разгадываешь, так никто не может. Ты знаешь кто? Ты — знаток!
— Ну-у!.. — протянул он, отвернулся к розовеющему полю. — Кроссворд мы с бабушкой разгадываем, одному не справиться. Одному вообще не жизнь. А вот вдвоем пер аспера ад… что?
— Астра, дед! Ну сколько можно?
— Латынь мозги размять помогает. Нет разминки, и человек снулый становится, как рыба в жару… Ну что ж не едет никто, а? Без лекарств станцию оставим, непорядок. Не война все же.
Дед встал, отряхнул брюки, сделал пару шагов к дороге, взмахнул рукой.
— …Илья Лексеич, вы? Кукуете? Что тут?
Из окна запыленного трактора высунулась широкая небритая морда.
— Мы, Саша. Заглохли, не пойму, в чем дело.
— Может, жиклер?
— Может, и жиклер.
— Так вы не работаете, что ли? А я мамку к вам послал за мазью, у нее хандрит этот чертов. Так вы не работаете сегодня?
— Какой?.. — Дед махнул рукой на «голубку». — Ты вон внучку мою забери, она Вер Васильне скажет, что я тут застрял. Вер Васильна и от остеохондроза что-нибудь матери твоей даст.
«Ничего она не даст, шипеть только будет», — подумала я и сказала погромче:
— Я без тебя не хочу!
— Ладно, пионерка. — Тракторист соскочил на землю, потянулся. — Садись внутрь, а я вас, Илья Лексеич, на трос подхвачу.
…В кабине серой вуалью висела пыль. От жары было трудно моргать. Тракторист поглядывал на меня, усмехаясь.
— Ты с северов, что ль? Мамка с папкой в деревню закинули, а сами работают? Ну-ну. Тебе сколько лет-то?
— Одиннадцать.
— Больша-ая. А дед с бабкой твои уж не молодые. Но повезло тебе, ага. Уважаемые люди, врачи! Дом такой, что заходить страшно, чистота-а-а, салфетки-кружева. И бабка твоя… Ух женщина! Зубы рвет, пальцы пришивает, а спирту глотнуть не допросисся. Как цыкнет, мол, не больно, так и обомрешь, было не обосс… Ладно. Да сегодня ж у вас праздник, Вовка вернулся. Он кто тебе будет-то?
— Дядя.
— Ишь, дядя взялся! Таких дядей…
Тракторист хохотнул, будто хрюкнул. Глянул на меня с гадливым интересом.
Я потрогала вспотевшей ладонью ручку дверцы, рассмотрела в грязном оконце крышу клуба в пене запыленных, дрожащих от зноя тополей. За клубом и наш дом. Чистый, светлый, пахнущий пионами в вазах, старыми книгами, жесткими белыми халатами, льняными простынями, вишневым вареньем, камфорой и валерианой.
…Дед завозился в гараже, я пошла по дорожке к веранде.
Дверь распахнута настежь. Грязные кроссовки на крыльце разбросаны, сняты на бегу. Из окошка вырывается голубое полотно шторы, машет, будто парус оставленного без команды галеона. Из окошка летит женский крик, срывается на визг, на те ноты, что режут человека заживо. Летят слова, которые никто не должен слышать. Это так важно, что я дрожу.
— Сволочь ты! Ты понимаешь, какая ты сволочь?! Подонок! Молча-а-ать! Я сказала, мол-чать. Мы с дедом кормили и поили тебя, паразита. Мы тебя вырастили. Мы все тебе дали. Ты одет лучше всех. Джинсы! Пластинки! Девочки! Мы приняли тебя, когда папашу твоего по зонам носило. Когда мамаша по хахалям таскалась. Мы взяли тебя, когда она притащила твое тельце в пеленках, обгаженное, золотушное. Ольга считала тебя братом, младшеньким, которому надо лучший кусок отдать. И отдавала! Родная дочь! А ты? Не наш ты, чужое отродье!
— Да подумаешь — не поступил, — пробубнил знакомый басок.
— Мол! Чать!
— И не хочу я в эту авиацию. А деньги? Поду-умаешь! Не в деньгах счастье. Погулял… Но то ж Рига, там дорого!
— Мол! Чать! А теперь — во-о-он! Шагом марш!
В этот момент что-то тяжело ухнуло, покатилось, зазвенело брызгами. Меня ухватили за плечо, рванули, развернули. Дед. Глаза — не умные, не добрые. Глаза — воронки.
— Беги-ка, Наталка, поиграй с девочками Даниловыми. Я видел, они дома, открыто у них.
…А потом на станцию упал душным бархатом вечер. Над тополем замигала золотистая звезда. Сестры Даниловы ушли доить корову. Я поболталась в их дворе, сорвала пару ягод в малиннике, посидела на крыльце — дерево приятно отдавало дневной жар голым ногам.
Побрела к дому.
Дверь веранды закрыта. Кроссовок не видно. В окнах тьма.
— Наталка, ты? Иди-ка ко мне, на лавочку. Видишь, вон твоя звезда — Полярная. Сразу за ковшом Большой Медведицы, только линию протянуть.
Я прислонилась к его худому боку. Протянула руку под локтем, похлопала по большой ладони. Дед накинул на мое плечо шершавую теплую ткань старого пиджака.
— Ты не пугайся. Просто бабушка расстроилась. Володя не поступил вот…
— Деда, почему она сказала, что он не наш? Он же мамин брат. Он же как мама, веселый.
— Володя — не брат твоей маме, а племянник. Он бабушкин внук. Не мой. Я хотел его отца усыновить, когда у бабушки первый муж погиб. Сгорел в танке. А она это видела, санинструктором в отряде была.
Он выдохнул. Сглотнул.
— Не дала усыновить. И воспитывать не давала. Вот он и… Как у вас в «Пионерской правде» то пишут? По дорожке кривой покатился? Укатился… И Володя, видимо, следом покатится.
Я теснее прижалась к деду. Посмотрела на звезду, которая начала мигать в облаке.
— Дед?.. Почему наша бабушка злая? Почему ее все боятся?
— Она не злая, Наталка. Она строгая. А теперь нервы шалят. Горе одно, горе другое — вот и накопилось, вот и выковалась… альтера натура. И как тут по-другому, если все — так? Шить людей наживо, ампутировать в окопе, роды принимать в хлеву — как оно, легко ли? Сына в тюрьме навещать — легко ли? А деревня шепчется, обсуждает, тычет… А ведь бабушка у нас городская, не здесь ее место.
— Но ведь с тобой?
— Со мной, конечно. Столько лет едим из одной плошки. Я — ее человек, а она, стало быть, мой. Так получилось. Так и будет.
Капля упала на мою щеку. Теплая. Потом вторая, ледяная. В небе ухнуло, дневной жар унесло порывом ветра, словно гигантский кот пушистой лапой смел его с крыш. На тополя аллеи, на вишни в саду, на выведенный черным по синему горизонт, на наш остывающий дом, в котором лежала, отвернувшись к стене, бабушка, на нас с дедом под одним пиджаком, на мой велосипед у забора, на сарай, куда притащили «Яву», хлынул ливень. Погода испортилась.
