Карна[1]
…Нет никакой возможности рассмотреть лицо невесты — его скрывает фата. Девушка «упакована» во все прозрачно-белое, как отдельный фрагмент тропического ливня (кстати, повсюду шел дождь), перемещающийся по церемониальным тропам. Слезы умиления охватили гостевую толпу (!). Подобно смертнику, я прорвался сквозь непроходимую свиту к объекту всеобщего вожделения и поднял вуаль — это было лицо покойницы, теряющее свою посмертную маску (или обретающее ее?).
— Мне порекомендовали вас как профессиональную плакальщицу. — С такими словами я распахнул дверь для входящей.
— Час моей работы стоит дорого…
— Вы это называете работой?
— А как назвать то, что человек делает за деньги?
— Но вы же не совсем человек?
— Это заблуждение. — Она как-то очень уж по-домашнему посмотрела на меня. — Я — человек и все, что с этим связано.
— Говорят, вы совсем не спите…
Имитируя чужой сон, я и моя обитель на секунду приподнялись вверх.
— А мне говорят, что вы продали дом, дабы оплатить мои услуги, но по вашему поведению в этих хоромах трудно предположить, что они проданы. — По стенам пробежало волнение.
— Так что я должна оплакать?
— Мою прошлую жизнь.
— С такими просьбами ко мне обращается каждый второй.
— Тогда «все во мне, и я во всем».
— Когда приступим?
— Прямо сейчас.
— Сейчас не получится. У меня заказ.
— Хорошо. Завтра с утра.
— Но нельзя же так быстро. Мне нужен настрой. Необходимо накопить определенное количество слез. Не по одной же слезинке выдавливать из себя? — И как бы со сцены: — Я же понимаю — вам нужен поток! Дайте время, я сама позвоню.
Перед тем, как попрощаться:
— И не выслеживайте меня, как это делают некоторые, чтобы убедиться в своем выборе, — это испортит наши с вами отношения.
Я кивнул головой, но как только захлопнулась дверь, тут же пошел за ней.
Моя способность перемещаться, когда человек моргает или смотрит в другую сторону, придавала мне уверенности, ибо желание знать, как она это делает, было выше всяких договоренностей.
Я до такой степени уверовал в свою невидимость, что без труда миновал всех, кто мог мне помешать пройти ко гробу, в котором, кстати, никого не было. Кажется, кто-то меня заметил, или это только…
— Сколько вам лет? — спросила остановившаяся рядом со мной женщина.
— Невообразимое количество…
— А до сих пор в прятки играете, а играть-то не с кем — все на кладбище ушли. Я вот полы собираюсь мыть.
— Кого унесли-то?
— Кто его знает, кого? Разное говорят. — И почти шепотом: — Может, и никого.
— А плакальщицы…
— Что плакальщицы? Ради них-то все и собрались.
— Они-то где?
— В ресторане небось, а то и еще где-то… — И она перевела взгляд на небо. — Они-то птицы высокие. Можно сказать, мастерицы своего дела. Вот я, например, никогда ни слезинки, а тут, глядя на них, разрыдалась. Успокоить никто не мог. Рыдаю себе и рыдаю… Рыдаю себе и…
— У меня тоже ни слезинки, а порой так поплакать хочется. — И я осторожно развернул сердце в сторону моей распахнутой двери.
— Ничего, что я без предупреждения? — спросила женщина с незапоминающимся лицом.
— Такие, как вы, всегда вовремя.
Не снимая обуви, она проследовала в зал.
— Если поставить посредине гроб, будет неплохая инсталляция.
— Без гроба не плачется?
— Я же должна куда-то слезы сливать.
— Давайте я принесу всякие емкости.
— Лишнее. Гроб — в самый раз.
— Откуда я вам его возьму?
— Что, проблема? А вы сами?
— Что я сам?
— Наденьте черный костюм, желательно с бабочкой, и прямехонько на стол. Нужно же как-то выходить из положения. — Она подробно осмотрела комнату.
— Судя по всему, к моему приходу вы не готовились.
— Ошибаетесь! Я даже нарисовал ваш портрет.
— Интересно взглянуть, и где же он?
— В моем сердце.
— Это плохо, — резко выдохнула женщина. — Потом придется мучительно расставаться.
Я хотел перебить ее, но…
— А расставаться придется, — продолжила она, — и совсем скоро.
Лифт распахнулся, и я последовал за ней.
— Что вы привязались?
— Боюсь потерять запах вашего присутствия.
— Это обычные ароматизаторы.
— При чем здесь ароматизаторы?! — взорвался я. — Вы тут пришли и расковыряли во мне всякое такое, о чем и говорить-то…
Она смотрела на меня с готовностью сносить любую муку и мучить, но на улице хлынул дождь, и мы вернулись. Она долго ходила по квартире, не находя себе места. В спальной комнате у окна остановилась, с изумлением рассматривая мокнущих под дождем птиц. Будто небесный киномеханик на мгновение материализовал рядом со мной увиденное этой женщиной. И когда расстояние между пернатыми, смиренно сносящими непогоду, сократилось до нашего с ней поцелуя, она закрыла лицо руками и разрыдалась, то и дело удивляясь количеству хлынувших слез. Казалось, ее сосредоточенное лицо воспринимало их как секретные послания или предсказания оракула, а потом…
Потом, воткнувшись лбом в стену, спросила:
— Вы этого хотели?
Я растерялся, достал из буфета бутылку водки и тут же осушил ее большими глотками.
— Как-то холодно… Совсем холодно, — обходя слезы стороной, буркнул я и захлопнул входную дверь.
Она осталась наедине со всем, что случилось или должно было случиться, будто одержимая потерянным Раем…
Я вошел в ближайшую церквушку. Туда вбежал «карлик» и с нечеловеческим визгом приставил к моей сонной артерии маленький нож: «Все, сука, тебе писец!» Весь его речитатив состоял из безостановочного повторения слова «писец», изредка прерываемого истерическим хохотом и молитвой. Вдруг он принялся целовать иконы с таким рвением и пылом, что на них облупилась краска, а на стенах храма медленно обозначились океанические слезы.
[1] Карна — у древних славян богиня-плакальщица.
