Дорогой мой, вечно озябший теперь, немытый,
 балансирующий на лезвии ржавой бритвы.
 Я пишу тебе письма, вплавляю в слова молитвы
 твое имя, укрытое ото всех...
  
 Для того, чтобы выучиться науке стихосложения,
 надо десять лет поиграться в самосожжение,
 ощущать себя городом осадного положения,
 а потом как сорваться вверх.
  
 И гори оно все, не потушишь уже, не пробуй.
 Мои крылья кевларовые выросли из утробы.
 И теперь я как эти облигатные аэробы...
 Не могу не дышать. Тобой.
  
 И ведь не было же ни предчувствия, ни приметы,
 но случилась осень на северной стороне планеты,
 и теперь я с тобою мысленно вместо бронежилета.
 На самой передовой.
  
 Доползем до весны по-пластунски, дочетвереним,
 а потом ты приедешь, и будет рассвет сиреневым,
 я накрою стол и поставлю букет сирени
 в голубой хрусталь.
  
 Загадала, что ты вернешься! Еще до лета.
 Я сниму с твоих губ поцелуем вето...
 Но ты мне не расскажешь, чего стоила вам Победа,
 как закалялась сталь. 

* * *

 Уже утро, а я к тебе все еще без стиха...
 Наполняю легкие воздухом — сорванные меха,
 но наружу ни звука. Тихо, словно рассвет в раю.
 И душа еще молодая, держится на клею.
  
 Ни с какой стороны не отходит, чистая как слеза,
 еще верит в то, что случаются чудеса.
 И одно из чудес — твой профиль, когда ты спишь.
 А другое — когда вода звонко каплет с крыш
  
 в январе (я пишу, но читается — в янтаре).
 Мы застыли двумя стрекозами на заре
 этой новой эпохи — безымянной еще пока.
 И над нами плывут поэтические века.
  
 Пусть снаружи хоть что — потоп ли, война ли, мор.
 Продолжай из снов своих с душой моей разговор,
 обнимай ее словом, не бойся, не нанесешь вреда.
 Потому что именно словом обнимают души и города.
  
 Потому что именно слово — и есть бессмертие наших душ.
 Что до грязно лающих, завистников и кликуш,
 то они существуют затем лишь, чтоб был контраст.
 Неужели не знал ты? Живешь, будто в первый раз... 

* * *

 Нет никаких сильней или слабей,
 есть счастье — полна горница скорбей,
 и расставаний топкие болота,
 где к вечеру сгущается туман...
 Блиндаж вы называете «карман»,
 войну — «необходимая работа». 
  
 А я из всей домашней чепухи 
 произвожу прозрачные стихи.
 Не будешь сыт, но голод все же стихнет.
 Вкус первой строчки — розовый зефир...
 Ты не выходишь целый день в эфир,
 я спотыкаюсь языком о рифмы. 
  
 И злюсь! Какой же я порой бываю злой —
 не стихоносной золотой пчелой,
 а черной восьмилапой паучихой,
 сидящей за диваном в уголке.
 Застрявшая на первой же строфе
 подслеповатая бездарная ткачиха. 
  
 К полуночи налаживают связь.
 И вместо липкой паутины вязь —
 декоративное письмо чистовиковья.
 Из слов земных, почти всегда пустых,
 рождается и тут же плачет стих.
 И мне его подносят к изголовью. 
  
 И он уйдет за самый горизонт,
 туда, где город-крепость гарнизон
 обороняет и несет потери.
 Я не увижу, как он встанет в строй...
 Но мне потом передадут: «Сын твой
 воюет наравне и укрепляет в вере». 

* * *

 из ниоткуда вдруг тоска
 так словно память у виска
 как пуля или птица
 нет-нет тебя я не виню
 но слово сложное люблю
 не может повториться
  
 не надо множить люб да люб 
 я знаю ты совсем неглуп
 я тоже из нездешних
 что память пепел да зола
 стихи на краешке стола 
 в одном из них подснежник
  
 в другом цветет желтофиоль
 я ненавижу эту роль
 выбрасывать их в омут
 да выбрось это ж просто стих
 еще сто штук таких других
 смотри они не тонут
  
 их что-то держит на плаву
 не то что я тебя люблю
 не то что сердце плачет
 а что-то из ребячьих снов
 другая вечная любовь
 ты помнишь синий мячик
  
 и мишку в парке на скамье
 все кануло в небытие
 но иногда вдруг рядом
 как будто папа снова жив
 как будто челка на зажим
 и мы вдвоем из сада
  
 идем домой сквозь старый двор
 никто не целится в упор
 и войны только в прошлом
 а в будущем весна и май
 и по Челюскинцев трамвай
 и платьице в горошек 

* * *

  когда кончится биография и начнется жизнь
 когда каждая фотография будет про счастье
 мы с тобой не уедем туда где море целует мыс
 мы с тобой не уедем чтобы не возвращаться
  
 никогда не уедем отсюда здесь наша степь
 натерпелась такого что боль воплотилась в слово
 как над степью нашей снайперы заносили плеть 
 как по черным датам хвастала смерть уловом
  
 но мы просто жили спокойно не мельтеша
 а чего мельтешить-то собственно мой хороший
 есть душа и она бессмертна есть ткань вирша́
 и она превратилась в шрамы на нашей коже
  
 у любви есть принцип незаменимость черт
 вся любовь на свете хороший мой лишь про это
 я люблю тебя так же нежно как и эту степь
 я люблю тебя как и эту степь почти также слепо 

* * *

 То не горе луковое — прямиком из детства.
 И не Оле-Лукойе, прилегший рядом...
 Только в мире вдруг не осталось места,
 будто не за что зацепиться взглядом.
  
 Есть у правды свойство — хватать за шкирку
 и трясти так долго... Без посторонних.
 Наши души, словно бы под копирку,
 так же, как и линии на ладонях.
  
 Могут разве быть подобные закавыки?
 Никогда не думала, ну с чего бы...
 Посмотри, как солнце рождает блики, —
 никогда не верила в эти дроби,
  
 ни в другие сказни про гомогенность,
 ни в серийный номер в двух экземплярах.
 Господи, спасибо за откровенность, —
 быть к тебе чуть ближе, чем представлялось. 

* * *

 Быть к тебе так близко, что все не больно.
 Ничего не больно теперь, мой светлый.
 Засыпаю в глотку серебряные глагольные
 на горе во храме вымоленные монетки.
  
 Оцарапан дом мой штыком до мяса.
 Позвонки звонят о любви подстрочно,
 и течет река... Из каких запасов?
 И поет река что радиоточка.
  
 Быть к тебе так близко, как только можно.
 Быть внутри тебя, как свидетель травмы.
 Я привыкла — правду считают ложью.
 Не привыкну — ложь называют правдой.
  
 А потом и вовсе нас перепишут.
 Так уже бывало, все повторится.
 Но спасибо, Отче, за то, что ближе...
 И за все дописанные страницы.