* * *
А солнце в июле пекло, как всегда,
Дорога спускалась полого
Но туча ждала за рекой, как беда,
И ветра просила у Бога.
Чуть слышно касанье невидимых рук —
Природа застыла покорно.
Но знает ли лист, уцепившись за сук,
Что держат все дерево корни?
Как вдруг, замерев на вершине холма,
Поймешь за минуту простоя:
Ненастье сегодня идет, как судьба,
Со страшной своей простотою.
Под тучей был виден звериный испуг,
Стрижиный полет торопливый,
Что падали вниз на взъерошенный луг,
Еще не причесанный ливнем.
* * *
Мне тонкая капели канитель
Начнет с утра играть на клавесине,
И на балконе простынь парусинит,
И непривычно длинен теплый день.
Апрельские мелодии странны:
Звучат ветра и в музыку врастают.
Во сне я знал все языки весны,
К утру забыл и вновь не понимаю.
Затянут сумерки и хочется во мглу,
Разматывать дороги свиток древний,
Где вдалеке намокшие деревни
Тряпьем ненужным брошены в углу.
Где птичьих стай бесплотные надежды.
Сиротских слив и яблонь полон сад,
Что белые отбросили одежды
И в темноте, как лошади, дрожат.
* * *
Был длинный летний день, обычный, но все же особенный, как и все летние дни.
Мы шли к заброшенной церкви, стоявшей на вершине холма.
Во время долгого пути мы создавали маленькие песчаные бури,
а когда решили срезать полем, то кузнечики прыскали, как искры, в разные стороны,
и от их стрекота жара делалась еще невыносимее.
Какая-то черная птица кружилась над нами, безжалостная, как беспилотник.
В церкви было прохладно, пахло известкой и пылью, и лики святых не было видно,
только небо проливалось сквозь дыры в крыше, на которой уже успели вырасти молодые березки.
Мы сидели на ступенях и говорили о ерунде, что-то о качестве бутербродов и погоде на завтра.
И я смотрел на твой лоб с капельками пота и розоватые уши, как бы стараясь получше запомнить.
Но было что-то еще, самое важное, что осталось под сводами разрушенной церкви. Сказанное или невысказанное, повисшее в воздухе паутинкой.
Я теперь часто размышляю об этом, ворочаюсь зимней ночью в одиночестве и не могу вспомнить.
А порой я думаю, что схожу с ума, потому что мне кажется:
память и воображение — это одно и то же.
