Октябрьский триптих
I Оттягиваю коромыслину белую хрусткого ключичного гипса. Тычется в нужную вену стройная важная птица. Ради образа светлого в темные времена дышат на холод окна тишайшие люди. К стенкам — лица. К потолку — бока. Белая полоса. Красная капля на волосах. Призрак плывет по больнице — ваткой пройдет слегка. II В центре тихой комнаты — грубая столешница: виноград зеленый, синий виноград. Гроздья обескровленные затухают, мерно остывают. Камешки собраны в кистях. В тихие чертоги безучастно входит безобразный голем — каменный юнец. Я его питаю виноградной кровью. — Видишь, сын, я болен. — Что с тобой, отец? — Все теперь в порядке. Я теперь доволен. Ты теперь наполнен. III А выйдя из больницы, я приколю на ветку для беспокойной птицы пайковый липкий хлеб.
* * *
Вообще, поэзия столкнула в красоту. Иначе б не увидел красноту рябины. Не оценил бы наготу фигуры тополиной, качающейся над гаражным кооперативом. Как в полусне, барахтается масса мировая. Охапкой из окна машины вылетали сердечные слова. Разламывался кобальт. Вытекала синева. Для ясности и полноты картины. Едва ль хватило.
* * *
Оставь меня, мой уличный фонарь. Закоротись, зажмурься, я не знаю. В который раз вольфрамовый комар зудящую слюну в меня вливает. Забудься сном, ночной сторожевик. Все мажет по стеклу твой желтый лучик. Комарик? Ужик? Лягушонок? — лучше сгинь, пока не стало лучше. В прохладной комнате под шкуркой световой огнем нутряным изойдусь опять. Не одержать победу над тобой. За что же нам вдвоем перегорать?
