* * *
так хочется с тобою говорить о чем-то белом.
ich liebe dich — на лебедином,
tan solo tu — на соловьином
(подставь любое).
в твоих руках не тает снег,
в них ножницы — отрежь ненужные слова.
как волосы, они не отрастают,
и эту брешь заполнить можно только снегом.
пустое место, лысина моя
(на лебедином это будет Glatze).
она блестит себе на солнце,
и белым наполняется пространство.
и вот уже закончились слова.
* * *
чем чаще я расстаюсь,
тем больше волос теряю.
самое главное открытие (в любви)
кроется в единственной фразе —
«мне скучно».
и этот бар, не мой ровесник,
и этот книжный магазин,
и кинозалы —
пугающе ненужные
приметы карго-культа.
впрочем, и ты
превращаешься в это же,
в убитый стул, обитый бархатной тканью,
в стишок, который не издаст журнал «зрелость».
вы начинаете терять волосы, — говорит мне врач.
волосы не люди, отрастут.
...орфей не хотел и оглянулся,
а я хожу и оглядываюсь —
не ты ли?
(лишь бы не ты.)
* * *
во время пения соловей теряет до 80 процентов веса —
тут впору задуматься, почему у нас с тобой
вместо небесной музыки
эта бедная несовершенная речь,
диафония, молчанка, взаимозависимый флуд.
я тоже хочу, как уцелевший соловей,
сохранив только 20 процентов себя,
чередовать две соседние ноты,
окрыляться и летать,
умножаться на два и делиться
пауками, червями и ягодами.
парность нередко отменяет все музыкальные рейсы,
все эти летучие трели.
быть вдвоем — не терять,
а удваивать вес.
говорят, одиночество развращает,
но еще оно заставляет быть вечным солистом-вокалистом,
звонкой головушкой,
когда эти песни никто не слышит.
и птичьих не жалко,
и человечьих.
мой вес на месте,
так как я молча, без звука, про себя пою
одну и ту же немую песню,
которая не весит ничего.
* * *
Качается, но не тонет.
Девиз в гербе Парижа
с вещами на выход, мой друг.
как будто на другой перехожу корабль,
но это все один и тот же
(качается, не тонет).
со мной
не личные — лишние вещи,
еще немного и полное собрание Плюшкина:
обмылки биографий,
осколки географий,
нисколько фотографий (ты все и так запоминаешь),
чужие сны.
в одном святая Ксения сказала,
что девочку пора бы покрестить.
а мне уже не стоит удивляться
непотопляемости нашей
(святой Андрей не снился).
бритоголовый парень в баре спросил:
«а ты с какого корабля?»
* * *
я как уходящая натура,
не знающая, где дверь,
где выход из парка,
разбитого не для меня (не мной).
даже у трамвайных рельсов
есть начало и конец,
они не ходят кругами,
как поет З.
а я хожу,
и каждый все больше
похож на адский,
вечное возвращение
в одну и ту же точку
(в начало или в конец?).
знай свое место:
«вы находитесь здесь».
трамвай трогается,
чтобы проехать от А до Б
и потом обратно.
а я держусь корней,
фонарным столбом,
колоссом стою.
из трамвая выходит женщина,
смотрит на меня и говорит:
— а ноги-то у тебя глиняные.
* * *
сколько еще тайн
скрывает твоя голова
неюная, буйная, странная?
пока я заедаю стресс,
она умножает на десять
разные ужасы мира,
моего и не только.
усидеть бы на стуле,
запомнить бы
запах твоих волос.
что-то уже началось,
похожее на восхождение
на пик Коммунизма,
откуда назад никак —
все в моих руках,
это моя ответственность.
любовь моя, как не отсвечивать,
как отпустить тебя и себя
в непонятное плаванье?
тайна, еще одна тайна
с печальным лицом.
* * *
в раю я буду зверем без души —
«оно мое», как в языке английском.
в шерсти моей неведомые вши,
как мысли, будут громко шевелиться.
и все, уже не обнимать —
передней лапой трудно дотянуться,
а только заднейлевой бок чесать
и райских птиц считать,
чтобы уснуться
в аду, где все еще поет
жива душая голосом Нетребки,
не сливки я снимаю — слепки
с чужого рта, и вот кладу их в рот
звериный, райский, занебесный,
который там не будет говорить
ни на каком из языков известных,
а только скалиться и иногда скулить.
* * *
у этой любви опеваний больше, чем ее самой,
до прощальных слов можно долго
подставлять любые —
обожаю, люблю...
счастье — шутка, посмеемся и будем,
не умирая, каждый четверг обмирать.
это я о себе (у тебя есть другие слова).
у расставания собачья голова
она только смеется и лает.
и я бы загавкал тоже.
когда придется в последний раз
вместе завтракать,
то вместо ай-лав очередного
я из собачьего (прощального) лексикона
достану двойное гав.
