Для Мишани
1. Не щадя живота
Отключили горячую воду, и Саня заплесневел окончательно.
Саня по фамилии Беловой был человеком прозрачным и легким. Он родился на излете мая, ровнехонько в годовщину начала Стрелецкого бунта, и это слишком многое говорило о Санином характере. Санин взгляд был отчаянный, как двуперстное крещение. Правильный, как кровь режима, добытая кровью отщепенцев.
Простое человеческое мытье представляло для Сани подвиг духа — это и было единственным Саниным недостатком. По версии самого Сани.
Лизонька же считала, что Саня из недостатков скроен.
Саня жил возле хлебозавода. Лизонька готовилась на филфак.
Лизонька серьезничала, имела золотую косу и крохотный звездчатый шрамик на левой щеке. Шрамик корежился, когда Лизонька улыбалась.
Саня тоже корежился, когда Лизонька улыбалась. Тупой русичке, например. Русичка — «Беловой, а голову ты дома не забыл?» — противно, с присвистом, пахнущим раком гортани.
Лизонька улыбалась и легонько выводила правильную «дэ» — хвостиком вверх. Или изумительно корчила мордочку над параболами. Саня со своей камчатки примерял, как оно будет — впечататься грудиной в Лизонькины лопатки, схлопнуться в единое, в трансмиссию.
Как цепь и звезды батиного «Урала».
В люльке пожилого мотоцикла, искореженного панковскими лозунгами, Санин батя хранил НЗ двенадцатиградусного пива «Интрига». Саня быстро выяснил, что особой интриги в «Интриге» не содержится, только квасный оттеночек и неуемный спирт. И выплюнул. Но расположение заначки все-таки запомнил. И маме батю не сдал. Так уж был воспитан.
Саня идиотически смеялся, за школой курил сигареты «Золотое кольцо», упорно ночевал в гараже, ковыряясь в карданах и коленвалах до самого мускатного рассвета. Радостно коптил небо.
Ножичком вылущивал на парте кривое сердце — и запускал Лизоньке в затылок комок слюнявленой бумаги.
Лизонька Саню ненавидела.
Ненавидела за слюнявые бумажки, утопленные тетради, постпетардный ремонт в женском туалете на третьем этаже, гогот, широкоплечесть. За взгляд — как у боярыни Морозовой. Кисти Сурикова. Бешеный взгляд, большой.
(Недовольные смотрительницы Старой Третьяковки, единственное Лизонькино неудачное сочинение. Уж что-что, а чувствовать многотомные горечи страны Лизонька не умела.)
Саня горечи страны тоже не чувствовал. Он просто ими был. Челядью и чернью, предпоследним из последних.
Имел слишком длинную челку — и этот борзый взгляд, как у беспоповной боярыни.
Или вот — как у гипсового Павлика Морозова. Замшелого, охраняющего ворота пионерского лагеря Лизонькиного детства. Все прочие гипсовые уродцы героизм подрастеряли за сменой одного генсека другим. А Павлик ничего, держался. Хоть бы хны.
И были двадцать пятого мая девяностого года — сирени и черемухи.
И мешалась Лизоньке вата между ног, и мешалась подтекающая ручка. Ляжки пачкались кровавистым, пальцы — чернильным. Цвет мясных помоев и цвет Санькиных синяков. У отца был геодезический компас с такой двуцветной стрелочкой. Отец умер, а Лизонька осталась. Компас она хранила под тяжелой перьевой подушкой.
Мешались вата и ручка. Но больше всего мешался запах.
Отключили горячую воду, и брежневки зазвенели чайниками и тазами. Отцы и дети сопротивлялись. Мамы ругались — и намыливали, и натирали истово.
Потная подростковость продевалась в китайскую синтетику. В сочетании с присвистом русички и чувством, словно фаллопиевы трубы связываются в кровавый узел, — было совсем невыносимо.
Сане ничего не мешалось. До поры он плесневел спокойно и ровно.
Но двадцать пятого мая русичка пересадила Саню с камчатки. Саня залип на секундочку от того, что теперь до Лизонькиной косы можно было дотянуться рукой. И медленно принялся за перочинное раздраконивание очередной парты.
Лизонька услышала скрежет. И почувствовала, как сочный комок эндометрия плюхнулся в ватные недра.
Саня пах ясно, увесисто. Не только потом, как все.
Еще — соляркой, табачной дешманью, чем-то от отсутствующего отца, теплыми выдохшимися «Ессентуками», свободой от филфака-мамы-времени-матки-парабол. И хлебом. Хрустом горбушек, рвущейся ржаной мякоткой (и чтобы непременно с арбузом). Перинным пшеничным. Кружевом лаваша. Санин запах хотелось потрогать — самой кромочкой пальчиков, чтобы не порвать ненароком.
Вместо точки в тетради нарисовалась запятая.
Одно перочинное сердце и десять спазмов спустя случился звонок. Гогот, и снова пот, и шуршание, и.
Лизонька ждала долго, долго. И вставала аккуратно, аккуратно.
И все равно — вата не спасла, и трусики не спасли. И отчетливо, отчетливо расползалось по крахмаленому платью позорное кровавое пятно. Лизонька пунцовела и тряслась. Саня смотрел на подол.
Если Саня и знал что-то о красоте раньше — то сейчас подумал, что вовсе ничего и не знал. У Лизоньки была кровь на белых ляжках и розовая-розовая шея. Как никогда захотелось пришиться своей пустотой к Лизонькиной пустоте.
Но вместо этого Саня стащил с себя напрочь пропотевший олимпос и повязал на Лизонькину талию. На ощупь это было колюче и правильно. Лизонька даже не пикнула. Зачем-то поблагодарила.
И сразу за школьным забором Саня закурил. И свободной ладонью утянул из Лизонькиных рук портфель и мешок со сменкой.
И в гараже пахло бетоном и пивом «Интрига».
Саня вернулся с бутылкой воды, маминым платьем и упаковкой маминых же заграничных прокладок.
Вернулся — и бахнулся перед Лизонькой на колени, и омыл ее чуточку окровавленные ноги.
И.
На филфак поступили вместе. Любились в перерывах между зубрежкой древнегреческого. Лизонька токсикозила весь второй семестр. Саня добывал ей арбузы — непременно краденые. Как Лизонька и хотела.
Сын случился вовремя. Яростно заголосил под «Лебединое озеро». Пах амфибрахием — и ржаным хлебом. Саня все рвался на баррикады. Но приходил домой всегда почему-то не окровавленным — и с банкой «Симилака» под мышкой. И накрывал сына фланелевым одеяльцем. Обязательно — мишками поперек. Как велела Лизонька.
Нормальная жизнь оказалась посложнее Стрелецкого бунта. Плесень отваливалась от Сани шматами. Тихое Медведково вызолачивалось медленно-медленно — готовилось к первой свободной осени.
2. Ласт Кристмас
Лехе звонит мама — и после череды классических вопросов про здоровье и еду (сальце, горчичное масло, Родина-мать) выдает базовое: «Ну как у тебя на личном, Алешик?»
Пупупу.
Мамуль.
Десять огоньков в директе, пятьдесят неинтересных диалогов в дейтинге, «привет, спишь?» — от человека, с которым рассчитывал на совместное здорово и вечно, — и трек Жени Трофимова «Поезда» перед сном.
Леха устало басит: «Все хорошо, мам. Пока в приоритете работа».
Леха уволился неделю назад. Таски, митинги, асапы и апрувы. Лабуба на карабине, матча на кокосовом, неподходящие усики на неподходящем лице, бильярд, крафтовое пиво (я не алкоголик, я пьяный профеминист). Господи Христе, Алешик. Ты что делаешь-то с собой.
К своим тридцати двум Леха заимел разве что тремор да недописанную докторскую по дисциплине «брошенка стадис».
Позапрошлым летом прогрессивно предложил разделить счет пополам. И на прощание подарил Лиде карабинчик-сердечко. Лида сказала: «Пупупу». Поцеловала в щеку невнятно — только блесточки свои по Лехиной бороде размазала. Осталась при родных веснушках. Но карабинчик все-таки повесила на ключи.
И завертелось. Далее Леха уже ничего не разделял, спонсировал бесконечные ноготочки-реснички-шугаринги и радовался, что дома пахнет домом: кофеем, борщом и «Белизной». Профеминист, ага. На сердечке повисла новая связка — от Лехиной однушечки за МКАД (зато своя).
Лида гремела ключами и половниками, правильно стонала, училась на инязе, задорно рубилась с Лехой в «Плойку», забивала сливы крашеными волосами и везде рассыпала свой гадский глиттер — только успевай пылесосить. И Леха пылесосил. Ну а что, равноправие. Равнолевие.
Раболепие. Целовал Лиде коленки и чувствовал, как в голове разглаживается всегдашний шум.
Со временем так полюбил, что увидел жену и развидел недоласканную девочку из дейтинга. Со всеми вытекающими. Да и Лида расслабилась, забила на чулки и шугаринг — предпочтя шугарингу курсы корейского.
И когда стало почти не страшно отвечать на мамино извечное «Ну-что-Лешик-когда-внуки?» (мы с отцом не молодые уже ты не молодой уже Бог дал лужайку пусть и зайку наконец-то даст — давяще, за кадром) — тогда Лида и ушла. Декабрем, перед Новым годом.
Пупупу.
Ласт Кристмас ай гив ю май харт.
Что-то не заметил, что-то проглядел. Худела, тускнела глазами, перестала донимать дурацким: «А ты бы меня любил, если бы я была дождевым червем? Молотком для мяса? Лабубушкой? Югославскими войнами? Ты бы меня по-прежнему любил?» Уворачивалась от поцелуев, спала веснушчатым носиком к стенке. Иногда наоборот — ластилась как-то слишком. Давяще, как мамины ожидания. Леха отмазывался усталостью, пропускал внеурочное пиво и засыпал.
Все радовался борщу и спокойной почти-разрешенности вопроса внуков.
Ни записки не оставила, ни прописки — забрала с собой Лехин пятый угол, третий глаз и шестое чувство. Лехин капучинатор и Лехин тактический запас перченого томатного гозе. Карабинчик вместе с ключами издевательски оставила в почтовом ящике. Заблокировала везде-превезде.
Леха приехал с корпоратива, весь такой развеселый и уже немножечко со стояком, в такси прокипятился аж — да по фигу на чулки, за такие ноги я в любом случае продам Родину, мать и Родину-мать заодно. Лучшие ноги. Лучше не бывает — и не будет.
А дома — ни борща, ни «Белизны». Этап котлована. Этап заброшки. Брошенки.
Пупупу.
Леха разбил четыре Лидиных пинтерестных чашки — а легче не стало. Послушал, как соседи стучат по стояку — ты что, идиот, два часа ночи. Метнулся за водкой. Никак не мог заплакать. Сбрил бороду, оставил кретинские усы. Позвонил тому кенту, позвонил этому — гудки.
Заснул через бутылку, проснулся через два часа — и не понял, где проснулся.
Зная, что заблокирован, все-таки настрочил Лиде жалобное.
Потом — похмелился, упал в работу, бары, бильярдные, качалку, тупое бла-бла за перекурами, еще более тупые диалоги в дейтинге. Ни одна дейтинговая девица не знала корейского, ни одна не шутила про распад Югославии, ни одна не.
Бесконечный свайп влево и пятьдесят восемь дедлайнов.
Лида подсела на какую-то дрянь, иногда инсультно звонила в ночи, просила ее откуда-то забрать, куда-то привезти. Плакала и называла Леху чужими именами.
Леха записался к психотерапевту. Не помогло.
В подпитии сломал кий о чей-то череп. Обошлось.
Заблокировал Лиду взаимно, выкинул все-все цацки, банки с кремами и сыворотками, даже купленное Лидой постельное — в сердечко, конечно.
И вроде бы отпустило. Выдохнул.
«Пока в приоритете работа». Бросил трубку. Начал перетряхивать после стирки свое постельное — суровое, в синюю полоску, маскулинное такое.
И сонным параличом профланировала от потолка до пола Лидина последняя блесточка.
Пупупу.
Наконец расплакался. Перезвонил маме. Ничего-ничего не говорил. Мама долго слушала Лехины уродливые рыдания. А потом сказала ясно и просто: «Знаешь, Алешик. Я тоже не сразу нашла твоего отца. Но Господу, сыночка, всегда виднее».
Слезы выдохлись в тишину.
Бряцнуло уведомление. Какая-то альтушка поставила Лехе лайк и написала: «умоляю раздроби мой мозжечок он ничейный и всехний как Косово».
