В густом рваном потоке улиц я суечусь — дергаюсь вправо, влево, ускоряюсь, торможу, мечусь. В конце концов выныриваю из города, но на трассе, которая мерно вздымается вверх и вниз, проваливаюсь в мысли, тону. Добираюсь до дачи, не заметив, как клош зимнего вечера накрыл землю. Всю дорогу я прокручиваю в голове аргументы. Основная линия защиты у меня — в несовершенстве технологий. Даже не то чтобы основная. Вообще-то единственная.
Сворачиваю. Еще раз. И еще. Медленно еду вдоль высоких черных выпирающих из темноты треугольников. Знаю, что каждый из них похож на все остальные здесь, и стоят они через равные расстояния, но кажется, что островершия наплывают и раздаются во мне беззвучным ударом все чаще, постепенно съедая разделяющий их промежуток. Чуть быстрее. Еще чуть быстрее. Убеждаю себя, что это просто нервы.
Наш треугольник можно узнать только по слабому желтому отсвету с обратной стороны, выходящей в лес. Видимо, во всем доме горит только торшер. Калитка открывается наполовину — мешает снег. Значит, бабушка сегодня не выходила.
Взявшись за ручку, несколько секунд соображаю, как зайти. Боюсь, что даже в простом приветствии могу сфальшивить. Так и не решив, как будет правильно, нарочито шумно топаю, стряхивая снег в прихожей.
Бабушка сидит в кресле, развернувшись к окну. За ним в темноте висит отражение торшера.
— Бабуля, привет! — говорю тихо и блекло.
Она кивает.
Бабушка узнала дедову тайну. Из мелочей, аккуратно и скрупулезно, как делала все, что считала важным, сложила портрет. Получилась Лида из дедушкиной жизни еще до встречи с бабушкой. Мы не знали ее. Возможно, если бы дед с бабушкой хоть раз ругались всерьез — по-настоящему, с дребезгом, — это имя и прозвучало бы раньше. Но она появилась только сейчас. Зато сразу той, кого дедушка продолжал любить всю жизнь.
Крупинки оговорок, осколки воспоминаний деда подогнаны друг к другу идеально — не подковырнешь, не уцепишься. Поэтому у меня только один вариант: поставить под сомнение сам источник — деда. В смысле, эониан — его цифровую копию.
Конечно, теперь я ненавижу себя за то, что вылез тогда с этой идеей. Мне бы чуть-чуть задуматься, почему дед — инженер, изобретатель, встречавший технические новинки с детскими бесятами в глазах, — в этот раз слушал меня напряженно.
Я-то был уверен, что, когда он, любивший жизнь и сбитый с толку вестью о болезни, узнает о возможности сохранить себя для нас — по-прежнему хороводить семейные застолья, шутить, как только он умел, быть энциклопедией, сказочником и трубадуром, — он будет счастлив. Дед не был. Я споткнулся тогда, но списал на то, что он не понимает возможности искусственного интеллекта. Тупица. Это дед-то не понимал…
Он всегда слушал меня внимательно, подавшись вперед. Даже в самом моем детстве, когда я рассказывал совершенно обычную ерунду — о прогулке во дворе, о детском саде, о встреченных кошках и машинах. Он смотрел на меня весело и хитро, будто мы заговорщики и у нас с ним свои секреты, свой особый язык. Теперь, когда мы говорили о штуке, которая должна была сохранить нашу связь, дед откидывался назад, как если бы пытался до треска натянуть эту нить между нами или хотел оглядеть меня целиком — тот ли это я.
Тот я донимал его и почему-то не придавал значения взгляду — со временем уже просто испуганному, а теперь мне кажется даже умоляющему. Я требовал разъяснить почему. Он сказал тогда что-то вроде: «Технологии должны быть для человека, а не вместо него». Я счел это уловкой. Еще посмеялся, что дед, умевший всегда так глубоко и тонко формулировать, укрылся за плакатной луддитской фразочкой.
— Ты не наседай на деда, — тихо и неуверенно, хотя никого вокруг не было, сказала мне одним утром мама. — Посмотри, он держится. Лучше нас. Но ты только представь, чего ему это стоит.
— Мам, я понимаю! Но в том-то и дело, что сделать эониан ничего не стоит — полчаса займет. Ведь он нас любит? Почему не хочет остаться с нами? Да, в его жизни… это ничего не изменит. А в нашей?
— Не знаю. Я не знаю. — Мама с трудом проглотила воздух, опустилась на стул, стала искать что-то в небе за окном. — Не могу… да и не хочу представлять, как так его не будет. Но нельзя его заставлять.
— Я понимаю. Сейчас это, конечно, выглядит как-то…
— Ужасно, — прошептала мама и закрыло лицо руками.
— Ну да, это очень новая технология. Но через несколько лет будет у всех. Представляешь, как нам тоскливо потом будет? И обидно — у всех близкие остались, а у нас нет. Только ни за какие деньги назад уже не открутишь.
Мама не ответила. Молчала, закрыв глаза.
Конечно, самым веским было бы слово бабушки, но еще в самом начале она отмахнулась. Не запретила, нет, но дала понять: никакой «искусственный» дед лично ей не нужен. Это было понятно — она же не верила в технологии так, как дедушка. В ее присутствии я этот разговор больше и не заводил.
Потом, когда я показывал примеры работы Eonian, мама уже не одергивала и даже как будто поддерживала меня. А я в какой-то момент, кажется, уже не уступал в красноречии продавцам этого приложения. Вот смотрите, говорил, как удобно — работает на любом устройстве. Хочешь — бери деда с собой на прогулку, вот хотя бы в тот же Михайловский парк — пусть и дальше в ритм шагов декламирует стихи. Хочешь — на футбол, где дед болел с такой страстью, что франтоватого старика-интеллигента уважали даже ультрас. Или на даче у камина — да можно ли там без его историй?
Дед слабел. Это было очевидно для всех. Он попробовал апеллировать к этому. Мол, если бы мы сделали копию с него того еще — лет двадцати пяти или хотя бы даже сорока. Но сейчас! Ведь память и мыслительные паттерны копируются как есть, со всеми искажениями — зачем? «Разум не тот уже и только хуже становится. Если это “хуже” и потом продолжится? Помру и начну ерунду нести, — из последних сил пробовал отшутиться дед. — Я ж там не успокоюсь — приду! Спать вам не дам!» Мы смеялись, но не верили, и он устало запрокидывал голову на высокие подушки, отворачивал лицо, закрывал глаза.
Мы настояли. Точнее, дед ослаб так, что ему стало все равно. Оператор копирования — девушка лет двадцати, в фирменном халате, румяная, неуверенная — суетилась, надевая считыватели. Раньше дед обязательно поддержал бы ее — успокоил, ввернул комплимент, сделал бы нарочно какую-нибудь глупость и пошутил над собой, сказавшись профаном. Сейчас он лежал почти не шевелясь, хотя так и надо было, и смотрел на девушку с холодной сосредоточенностью. Задал лишь один вопрос: «Если что-то забудут, смогут покопаться в моих воспоминаниях?» Оператор ответила, что само содержание памяти недоступно и кодируется сразу при копировании, приложение выдает только новое — сгенерированное. Дед устало кивнул. После этого произнес лишь несколько дурацких фраз, специально составленных для записи образцов голоса. Позже ни разу не спросил о том, что получилось.
Дед ушел, и после некоторых формальностей нам стал доступен эониан. Надо признать: приложение работало отлично — мы смеялись, плакали, обсуждали новости, спорили, играли в шахматы, ходили на футбол. Было очень похоже. Но все же в какой-то момент мы наигрались. Все, кроме бабушки. Она, наоборот, поначалу будто не узнавала деда и сторонилась обаятельного остроумного старика, который пытался ухаживать за ней — вдовой. Но летом, когда бабушка перебралась на дачу, приезжая к ней по выходным, мы все чаще стали заставать ее за общением с дедом. То и дело она хохотала над его шутками, так открыто и от души, как позволяла себе только с ним. Нам казалось, что именно благодаря возвращению деда она оставалась все такой же прямой, с тонкой мудрой красотой, которую продолжала поддерживать. «Ведь надо ему соответствовать!» Она всегда говорила так, когда у них был «выход» — чей-то юбилей или театр. Стоя перед зеркалом, поправляла помаду, сумочку и, сделав шаг назад, тут же в зеркале довольно оглядывала себя и стоящего рядом седого напомаженного денди, одетого в выбранный ею костюм, рубашку и шейный платок.
Сейчас в темном доме вот уже несколько минут мы вместе смотрим на оплывший торшер за окном. Бабушка выглядит спокойной, я панически перебираю слова.
— Мама мне в общем-то рассказала. Но… Все эти оговорки, детали… Может, он все-таки тебя так видел? Ведь в чужих глазах мы выглядим по-другому… — На мгновение мне показалось, что я нашел спасительную червоточину в бабушкиных выкладках. Еще не договорив, опять проклинаю себя за глупость.
Бабушка кладет свою руку на мою, давая понять, что ценит попытку.
— Знаешь, я благодарна ему. Он ни разу ничем не дал мне ее почувствовать.
Мы снова молчим.
— А почему вы мне не предлагаете сделать эониан?
Я поднимаю глаза и вижу, что она смотрит на меня серьезно и даже озабоченно.
— Да со всем этим… А ты разве хотела бы?
— Хотела бы. Он, — бабушка, едва заметно улыбаясь, кивает на телефон, — говорит, что будет скучать. И еще, — она выпрямляется и садится на краешек кресла, — так будет честно.
Я смотрю, как она, должно быть, до боли сдавливает себе кончики пальцев, и понимаю, что сказал бы дед.
«Бессмертным нужно рождаться, а умирать — нельзя». Ведь он всегда умел так глубоко и тонко формулировать.
