Кто-то бабочке где-то помял ее хрупкие крылья, И не думал о том, что цветок где-то ждал ее пыли. А цветок тот завядший — он не был подарен девчонке, И, не встретившись с парнем, она не зачала ребенка. И не вырос ребенок, светилом не стал медицины, И от СПИДа не смог он придумать простейшей вакцины. И гуляет зараза, а люди застыли в бессилье, Оттого что когда-то помяли той бабочке крылья. Чарльз Буковски. Бабочка
Взмахом крыла бабочки, с которого начался ураган, стал якут Байрам Денисов, случайно нашедший в ямальской тундре мумию мамонта. А может, Борисяковская экспедиция на Ямал, изучавшая находку Денисова. А может, глобальное потепление и отступивший от берега ледник. А может, сам древний мамонт, подцепивший неизвестный науке менингококк и благополучно похороненный в вечной мерзлоте. Цепочка событий началась десятки тысяч лет назад и привела к тому, что человечество закачалось на острие ножа.
Мы ужинали молча. Я ковырял вилкой салат, пытаясь не клевать носом. Думал только о том, что завтра мы инициируем сборку и к концу недели проверим эффективность новых частиц.
От одной мысли, что результаты окажутся отрицательными, по спине стекала капля ледяного пота.
«В Берлинской санитарной зоне число жертв превысило двести тысяч человек. В эфире кадры прощания больных со своими семьями». На пленочном экране в половину стены гостиной возник пожилой светловолосый мужчина, лежащий на кровати. По шее и лицу его растекались багровые пятна, губы распухли, взгляд остекленел. Голова медленно запрокидывалась, точно он пытался рассмотреть спинку кровати.
По палате сновали врачи в «скафандрах» — средствах индивидуальной защиты, подволакивая ноги от смертельной усталости. Я сейчас передвигаюсь точно так же.
Экран показал молодую женщину в зеленом платье и с растрепанными волосами. На ее лице проступала тупая обреченность, исчерченная дорожками слез. Камера отдалилась, в кадр попала зареванная девочка лет десяти, тянущая женщину за рукав. Камера оказалась позади них. Стало видно, как сотрясается спина женщины. На впечатанной в стекло ограждения руке побелели кончики пальцев.
Я вздрогнул.
— Ань, давай выключим?
— Я хочу знать, что происходит в мире, — механически возразила жена, поднося ко рту пустую вилку дрожащей рукой.
— Смерть происходит.
— Хочу знать, как она продвигается.
— Медленно и неотвратимо, Ань. Тяжелым шагом.
— Как мамонты? — тихонько спросила Василиса. — Ее ведь поэтому так назвали?.. Болезнь.
— Нет, не поэтому, доча, — вздохнул я. — А потому что первый раз ею заразились от мамонта.
— Как? Они же вымерли!..
Я через силу улыбнулся. Василиса моя такая смышленая для шестилетки. Все детские энциклопедии в своем брасфоне перечитала. Хочет палеонтологом стать, а меня теперь бросает в дрожь при мысли об этом.
Зато какая умница. Я-то без подсказки диплодока от брахиозавра на картинке не отличаю. Хорошо, Василиса объяснила: у брахиозавра шея крепится вертикально, а у диплодока — горизонтально. Дочка любит играть в древних ящеров. Забирается мне на спину, командует: «Диплодок!» — я нагибаюсь и катаю ее на спине. Кричит «Брахиозавр!» — я выпрямляюсь, и она висит у меня на плечах, как обезьянка. И хохочет.
Последние два месяца мы играем редко. Я работаю почти без выходных, иногда ночую в кабинете при лаборатории. Мы там все такие. Тридцать зомби в лабораторных халатах. Пашем, чтобы в живых остался хоть кто-нибудь еще.
— Понимаешь, Василис, в Арктике мертвые мамонты хорошо сохраняются…
— В вечной мерзлоте! — просияла дочка. — Я читала! И картинки виде…
— …И бактерии в них тоже сохраняются. Но мерзлота эта — не такая уж и вечная. Ледники отступают. Люди находят под ними все больше останков.
— Это из-за глобального потепления! — важно сказала Василиса.
Я взглянул на жену. Аня слабо дернула уголком рта, не отрываясь от экрана. Там теперь показывали нас. Толком ничего не было видно — полдюжины «космонавтиков» в точно таких же скафандрах, как в предыдущем репортаже, корпели над пробирками и приборами за стеклом «чистой» зоны. Ведущий взял тон пободрее и стал призывать зрителей не отчаиваться и верить в проект «Икосаэдр».
Помню, как же. Мы не хотели выходить из «чистого» — снимать костюмы было слишком долго и небезопасно, а работа кипела… Но я все-таки согласился сказать пару слов, чтобы успокоить миллионы уткнувшихся в экраны испуганных людей.
Аня щурилась, пытаясь среди одинаковых белых фигур узнать мою, а Василиса звякнула ложкой по тарелке.
— А почему их не лечат?
Тут я замолк. Подумал, как объяснить первокласснице про менингококковую инфекцию, новый штамм и его приспосабливаемость. Про отсутствие иммунитета. Про устойчивость к антибиотикам, про ее биохимические механизмы. И про то, что новейшие препараты не спасают от ямальского менингококка — смертельного, неуязвимого и передающегося воздушно-капельным путем легче, чем грипп.
— Потому что пока еще нечем, — как можно мягче ответил я, погладив Василису по волосам.
Я вспомнил первую научную передачу, в которой рассказывали об атипичном менингококке. Когда после первой сотни жертв всплыл факт стопроцентной летальности.
«Ранние периоды Земли отличались большой нестабильностью. Ледники, потепления, массовые вымирания… Геном древних микроорганизмов часто сбоил. Устойчивые варианты закреплялись в популяции. Естественная стратегия для матери Природы: увеличивать разнообразие видов гораздо умнее, чем класть все яйца в одну корзину. Бактерия, которой много тысяч лет, способная быстро мутировать, обладающая высокой вирулентностью и абсолютно не знакомая человеческому иммунитету — прямо сейчас нам нечего ей противопоставить. Но…»
Никаких но скоро не осталось. Антибиотиков хватило на год. Пока удивительная вариативность проклятого ямальского менингококка не выдала нам штамм, устойчивый ко всему.
Люди гибли. По отработанной в начале века схеме всех сажали на карантины, везде трубили о гигиене и безопасности. Люди послушно прятались и намыливали руки до розовых цыпок. Все ждали новой вакцины.
Ее удалось разработать спустя полгода и полтора миллиона жертв. К тому времени болезнь разлетелась по всем материкам — изолировать ее не удалось. Смертельный маховик пандемии набрал силу. Едва люди вздохнули с облегчением, как поступили новости о повторных заражениях. Оказалось, что вакцина не давала стопроцентного иммунитета.
И тогда занавес опустился.
Поначалу передовые биотехнологические лаборатории судорожно искали новый антибиотик. Моделировали молекулы, искали пути синтеза, создавали новые рекомбинантные клеточные линии, но тщетно — замена пары-тройки метильных групп не давала ничего, ферменты менингококка перекусывали связи новых молекул, как кусачки проволоку. Надежда таяла. Население Земли — тоже.
В особо защищенных лабораториях вроде нашей выделяли и изучали штамм — искали новые рецепторы в клеточной оболочке. Пытались изобрести вакцину, пытались выделить антигенные участки и посадить их на аденовирусы… Ситуация усугублялась тем, что ученые и сами становились жертвами Ямальской смерти. Все больше исследовательских коллективов прекращали работу из-за потерь. Ученые гибли на фронте войны со стихийным явлением.
Врачи перестали лечить атипичный менингит. В приемных все работали в СИЗах. Первичные симптомы — жар, тошнота, головная боль — не обязательно означали менингит. Особенностью Ямальской смерти были распухшие до безобразия губы. Завидев их или получив анализы, врачи просто констатировали диагноз и сообщали: две недели. Или неделя, если наступала стадия геморрагической сыпи — багровые пятна на лице и руках красноречиво говорили о судьбе пациента. Как и спазм шейных мышц — без пяти минут мертвецы ходили, вжав в плечи затылок, будто в последние дни пытались насмотреться на небо.
«Попросите кого-то заняться похоронами, и добро пожаловать в карантинную зону. С семьей попрощаетесь через стекло. Соболезнуем».
Некоторые семьи героически доживали последние недели в квартирах, отправив в специальные службы запись об адресе и прогнозируемой дате конца. Некоторые совершали суицид, не дожидаясь смерти.
Я вспоминал давнюю пандемию и содрогался. Когда я был маленьким, еще оставались магазины. Хорошо, что теперь все покупают дроны. Продавцы пакуют заказы, не контактируя с клиентами — отличный сдерживающий фактор.
Но проблемы множились. Как и во все времена, глупость не имела пределов.
Вжикнул на запястье брасфон. Я махнул по нему ладонью, из браслета выскочила пластинка дисплея. Звонил отец. «Принять».
— Леша, привет. — Папа сидел у себя на веранде, смотрел грустно и пристально. — Вы когда с девчонками старика навестите? Я ж соскучился.
Я тоже, на самом деле. Полгода у него не был. Знаю, что старик от скуки дуреет в своей деревне, а навестить не могу.
— Привет, пап. Сам скучаю. Но пока приехать не можем. Я в работе, а девочек катать лишний раз опасно.
— Слушай, ну, может, не пропадут без тебя в твоей раболатории? Приезжай, а? Сок березовый пошел, я банку поставил, по два литра за вечер снимаю. В шахматы поиграем? А то как Валька умер, я уже заманался с компьютерами тягаться.
— Что, ни разу не выиграл? — усмехнулся я.
— Не-а. — Он уныло шмыгнул носом. — Так что тебе стоит на выходные?..
— Пап, нет у меня выходных. — Признаться, я бы с удовольствием дал старику поставить мне пару матов и поворчать на меня за быстрый размен ферзей. Но… — Мы тут человечество спасти пытаемся.
— Да никуда твой тетраэдр не денется! Вас там сколько? Сорок человек?
— Тридцать. И он «Икосаэдр».
— Да хоть квадрат. Вы ж там ерундой маетесь. Ну какой еще ларингит? Мне соседка рассказывала, она лором работала…
— Менингит. — Я закипал. — Ямальский. Смертельный, хуже сибирской язвы. Бать, не начинай.
— Да это они нас специально по домам рассадили, чтоб теневую экономику ворочать.
— Какую… Ч-черт, пап, мне не до конспирологии сейчас. Ты хотел чего-то?
— Говорю: бросьте вы этих глупостей, Алексей Сергеич, приезжайте, я вам такой чай заварю, никакая болячка не будет страшна. Баньку растопим, самогонч…
— Пап, хватит! — рявкнул я. — Люди умирают. И если я не продолжу работать, то умрут все. Я целый день за амплификаторами провел, у меня сейчас глаза вытекут, я спать хочу! Ты сиди там, пей свой сок и засунь свои бредни…
Меня понесло. Напряжение, страх, тревога — все вылилось на бедного моего папку, простого сельского мужика, который не виноват, что по миру гуляет зараза, а я, подпертый девятью с лишним миллиардами жизней, не могу дать осечку. Он не был виноват, что не болел почти никогда: то ли вирусы до деревни не добрались, то ли и правда здоровье у него бычье. Только от Ямальской смерти не помогал ни самогон, ни березовый веник, и мне было жутко оттого, что я не могу этого объяснить.
Он не был виноват. Это я, на беду свою, школу с золотой медалью окончил, в науку пошел…
— Ты это… Остынь там, — грустно ответил папа на мою тираду. — За дефекатором он день провел… Не надо так с папкой, жалеть потом будешь…
И отбился. Я даже «пока» сказать не успел. Сидел, стиснув зубы от бессилия, страха и злости.
Да уж. Умножая знания, умножаешь печали.
Гонка со смертью шла по всему миру. Ведущие биотехнологические лаборатории бились над проектом «Икосаэдр». Строили модели и прогнозы, редактировали гены и рецепторы фага, проводили направленные эволюции. Процент эффективности возрастал, но ученые тоже заражались и гибли. Уже сошли с дистанции лаборатории в Берлине, Хельсинки и Дубае. Одно нарушение техники безопасности — и Ямальская смерть за неделю выкашивает всю группу.
Где-то персонал таял постепенно. Люди заражались по одному-два и уходили доживать на карантин. Кто-то удаленно обрабатывал данные, пока оставшиеся в строю коллеги проводили их в «мокрых» лабораториях.
Все модели и базы, серотипы фагов, реактивы и протоколы реакций хранились в открытом доступе. Над проектом «Икосаэдр» работало восемь лабораторий в мире. С каждым месяцем их оставалось меньше. Когда проекты закрывали, данные их экспериментов служили на благо других. Мировое научное сообщество впервые всерьез объединилось. Коммерческие тайны, гонка инноваций — все это слетело с научного мира, как шелуха. Осталось главное — стремление спасти человеческие жизни.
Финансы государств текли в наши разработки, в снабжение больниц и в меры безопасности. Урезали почти до нуля не только военный сектор, но и космический. Ибо зачем он нужен, если нас не будет? Главное всегда остается на Земле.
Мы с Аней сидели на диване в обнимку. Василиса катала по полу цветастого плюшевого стегозавра. По «пленке» показывали меня — в аудитории у знакомого со школьных времен плаката: икосаэдр на пружинке с торчащими из ее основания ножками. Схематическое изображение бактериофага.
— Пусть вас не пугает слово «вирусы», — вещал я с окошка записи видеоконференции. — Не все они вредны для человека. Бактериофаги действуют исключительно на бактерии. Эти организмы — природное оружие. Фаги миллионами лет паразитировали на бактериях, разрушая их. Залог их выживания — способность заражать тот самый менингококк. Поэтому мы и делаем ставку на вирусы там, где не работает ни один из антибиотиков.
— Но в чем сложность? — спросила из другого окошка репортерша. — Почему Ямальскую смерть еще не победили, если такие вирусы уже существуют?
— У природных фагов ограниченная эффективность. Пятьдесят процентов или около того. Фаги не всегда прикрепляются к оболочкам, не всегда разрушают клетки, не всегда размножаются после проникновения… Полная гибель клеток-хозяев не в их интересах. Логика проста: если исчезнут бактерии — не на ком будет паразитировать, и вирусы вымрут вместе с ними. Наша задача — увеличить сродство рецепторов и агрессивность воздействия на клетки. Чтобы уничтожить менингококк на все сто.
— А почему не начать лечить ими людей уже сейчас? Ведь это может сработать? Хотя бы на пятьдесят процентов?
— Невозможно. Необходимо добиться полного уничтожения менингококка по всем рецепторам-мишеням. Даже если в организме останется один процент бактерии, она размножится заново и все равно заберет у человека жизнь. Не говоря о возможности мутаций, способных еще сильнее усугубить проблему, как это было с антибиотиками. Выпускать недоработанный препарат бессмысленно, выйдет пустышка — то же самое, что лечить этот менингит аспирином. А иммунитета фаги не дают, человеческий организм никак не задействуется при лечении ими.
— Но почему вы так уверены, что это сработает?
Я-на-экране и я-на-диване вздохнули почти синхронно — и одинаково устало.
— Бактериофаги решили кризис синегнойной палочки. Помните, десять лет назад было много вспышек внутрибольничных инфекций, которые не лечились антибиотиками? Именно тогда традиционную химию заменили модифицированные бактериофаги.
— Первые исследования, гм, бактериофагов упоминаются еще в двадцатом веке. Почему их не применяли?
— Применяли. Они долгое время применялись как дополнительная терапия. И сдерживали кризис антибиотикорезистентности. А вот модифицировать их стали не так давно.
— Но… Что мешало делать это раньше?
— Геном бактериофагов большой. До полусотни тысяч пар нуклеотидов. Для сравнения, первые рекомбинантные векторы для генной терапии составляли около десяти тысяч. С построением геномно-протеомной модели стало на несколько порядков проще выделять гены-мишени для модификаций и прогнозировать их влияние на рецепторы и жизненный цикл фагов.
Даже через «пленку» было видно неудовольствие в глазах девушки-репортера. Я подумал, что меня опять занесло.
— Спасибо. У нас в гостях был Алексей Сергеевич Евдокимов, руководитель проекта «Икосаэдр» в России. Помните: ученые ведут разработки лекарства от атипичного менингита. Скоро мы покончим с Ямальской смертью. Главное — сохраняйте спокойствие и соблюдайте меры безопасности. До новых встреч!
«Не так уж скоро и покончим», — безрадостно подумал я, сжав руку Ани.
Передача закончилась. Так неуместно и дико цветастым конфетти посыпалась с экрана реклама газировки с девушками в бикини и парнями на игрушечных великах — возрожденной модой начала века. Я поморщился.
— Звук ноль.
«Пленка» стихла. Не в силах смотреть на фонтаны пены и купальники кислотных расцветок, я закрыл глаза и положил тяжелую голову на колени жены.
— Леша, говори попроще, — сказала она, перебирая мне волосы. — Не знаю… как-нибудь на пальцах. А то ты сыплешь терминами: нуклеотиды, резистентность, рекомбинация… Люди вроде твоего папы тебя поймут?
Я скрипнул зубами.
— Пусть хоть немного подумают. Они сидят дома, пялятся в пленки и гоняют дронов по пять раз в день. Почему моя шестилетняя дочь различает динозавров по скелетам, а взрослые дядьки верят в тупую конспирологию?
Аня вздохнула и прижала к моей щеке прохладную ладонь.
— Про дядек не знаю, но у Василисы очень умный папа.
— Да брось. — Я улыбнулся, борясь с дремотой. — Мама умнее…
За закрытыми глазами замелькали полосы и пятна. Мерещились икосаэдры с лапками, пробирки и чашки с мазками клеточных колоний. Алыми клеймами на них отпечатывались буквы: A, C, G, T — вереница их, перемешанных в случайном порядке, тянулась до горизонта, свивалась в клубок, укладывалась в узор из мозговых извилин, потом разваливалась — и я находил себя посреди лаборатории, открывал крышку центрифуги, а оттуда глядели налитые кровью глаза ямальского мамонта. Шерсть клоками слетала с его хобота, над центрифугой взвивалась куча мух, а острый бивень, кишащий патогенами, вонзался мне под ребра.
— Пап! Давай играть! — Василиса врезалась в меня, тыкая в бок острыми кулачками. — Диплодок! Диплодок, диплодок!
Я сполз с дивана, и дочка запрыгнула мне на спину. Я пошатнулся и понес ее по гостиной.
— …Получилось! — задорно крикнул Олег Марченко за соседним столом, выводя на экран картинку с электронного микроскопа.
— Что?!
Мы все кинулись к нему. Олег показывал на картинку с менингококком, облепленным фагами.
— Рано, господа, рано, — осадил он нас. — Но мы добавили две мишени-рецептора. Наш фаг быстро учится. Проверим на неделе, эффективность должна повыситься процентов на… десять?
— Где-то так, — кивнул Свинтицкий. — И сколько нам осталось мишеней?
— Если б я знал… Не меньше пяти, думаю.
— Работаем дальше. Видели, в Сан-Паоло модель третьего рецептора нашли? Гоша, прогонишь ее? Сетка должна выдать целевую структуру. Сегодня начнем проектировать.
— Уже в процессе, — отозвался Гоша Арбелян, подходя к дисплею своей машинки. — Белковую структуру уже построил, сейчас она ее обратно в генетическую перегоняет. К вечеру закончит, завтра можно будет начать синтез.
— Отлично, — сказал я. — Олег, это у тебя серия «бета-три»?
— Ага.
— Давай ее сюда. Посею на колонии, завтра оценим эффективность.
Мы сновали по лаборатории, как муравьи. Кто-то нарабатывал титры на вирионном амплификаторе, кто-то рассевал культуры менингококка, кто-то крутил на дисплеях модели и коды, переводя пространственную структуру рецепторов фага на язык нуклеотидных последовательностей.
В который раз я подумал, каково было бы нам, если бы Ямальская смерть вылезла на свет лет двадцать назад. Когда не было вирионных амплификаторов и синтетических ферментов, собирающих рекомбинантные вирусы быстро и точно; когда титр в миллиард частиц нарабатывался не пару часов, а двое суток, и треть из капсидов собиралась пустой.
Прорыв… Сперва чуть не поверили, что болезни побеждены — технологии генной терапии стали раз в пятнадцать дешевле. Излечили уже почти все аутоиммунные и множество наследственных болезней, разве что до самых редких еще не добрались.
Или вот нейросети, строящие белковые модели по генетическому коду и указывающие на слабые места при синтезе и трансфекции. Вместо долгого подбора реактивов и режимов, вместо ошибок и проб мы вгоняем данные в сетку и вскоре получаем полный протокол синтеза и прогноз эффективности. Ошибки бывают, но редко.
Остается молиться, что сетка ни разу не ошибется.
Меня постоянно пугала мысль, что двадцать лет назад вместо месяцев разработка заняла бы годы или десятки лет. Мы бы точно не выиграли в эти догонялки — менингококк убил бы нас намного раньше. Некоторые, вроде Саши Дергачева, верили, что это рука судьбы. Что человечеству послано испытание, именно когда оно способно с ним справиться. Если, конечно, не будет глупить.
И я пытался что-то сделать с этим: выступал в передачах, рассказывал, чем мы занимаемся и что нас ждет. Но все равно находились люди наподобие моего папани.
И все-таки: я мог бороться. Все мы. Все, кто в разных концах планеты играет в догонялки со смертью. Ради того, чтобы гулять по паркам и ходить в театр. Ради того, чтобы моя дочка выросла, стала наконец палеонтологом и смогла без опаски чистить любимые древние костяшки.
Однако против нас работало не только время. Еще и люди, которых мы спасали.
Конспирологи вроде моего отца были меньшим злом. Настоящий ужас вызывали вести о «пораженцах».
Не укладывалось в голове, как можно саботировать борьбу с пандемией. Как грибы после дождя появлялись секты Судного дня, какие-то субкультуры, люди отчаивались и начинали верить, что человечество не заслуживает жизни. Что пандемия неизлечимой инфекции — заслуженное воздаяние. Что планета наносит ответный удар, вычесывая людей, как блох, избавляясь от антропогенной грязи. Радикальные «зеленые», дурачки-эзотерики, унылые фаталисты…
Забастовки, беспорядки, хаос. Каждая массовая стачка порождала новую лавину трупов.
Я не мог представить, не понимал, кем или чем надо быть, чтобы уничтожать собственный вид. Я выпадал в осадок от их недалекости. Информация доступна: курсы, статьи, лекции, верификация всех исследований; любой может во всем разобраться — так почему ментальное развитие осталось на уровне позапрошлого века? Где поколение умных и всезнающих людей? Почему среди нас живут конспирологи и пораженцы?
Кто-то разносил заразу, таскаясь по улицам, когда это было еще возможно. Едва почувствовав первые симптомы, пораженец выходил из дома и посещал все общественные места, пока не падал с ног от усталости. Естественно, до того, как всё позакрывали.
Потом общественный транспорт. Чтобы обмануть термометры, террористы сбивали температуру парацетамолом и трогали поручни, дышали на пассажиров, поплевывали на окна.
Хуже всего были саботажники среди продавцов. Пакуя очередной заказ для дрона, они оставляли мазки с языка на упаковках и пакетах. Менингококк сохраняется в открытой среде несколько часов, поэтому попадает на кожу и слизистые даже с магазинных посылок.
Мы бегали наперегонки не только с инфекцией, но и с ее разносчиками.
Люди начали обрабатывать посылки антисептиком — вот только все складки упаковок и пакетов не промоешь, а необходимая для заражения доза Ямальской смерти была мизерной.
Радовало лишь, что при обычных уличных условиях ямальский менингококк выживал недолго. После рекомендации «не трогать посылки три часа после доставки» количество заражений слегка снизилось. И все равно, конечно же, не до нуля. Совсем не до нуля.
— …Есть и позитивные настроения, — говорил репортер в очередном окошке онлайн-конференции. — Многие говорят: паниковать не нужно, ведь людей на Земле еще очень много и болезнь не скоро уничтожит нас.
— Людей — много, — поморщившись, ответил я. — Ученых — нет. Паниковать не нужно, но стоит помнить об узких местах. Когда ученые умрут, спасать остальных будет некому, и рано или поздно Ямальская смерть возьмет свое. Начнется необратимый конец света.
— Действительно, — добавил приглашенный эксперт по здравоохранению из третьей ячейки конференции. — Цивилизация разрушится. Произойдет кризис сфер обслуживания, социальных структур. Что случится, когда количество мертвых продавцов, фермеров, водителей превысит количество живых?
— Мы не раздуваем панику. Мы призываем к осторожности, — с нажимом произнес я. — Пока живые хоронят мертвых, заражаясь и замыкая этот круг, пока происки пораженцев-биотеррористов еще сильнее ускоряют смерть цивилизации, мы ведем борьбу. Разработки лекарства продвигаются. Мы близки к победе, несмотря на потерю отдельных рубежей. Уже несколько лабораторий прекратили свои исследования по известным… кхм, причинам. Но остальные еще борются. И лучшее, что может сделать рядовой обыватель, от которого, казалось бы, — я сделал паузу, — казалось бы, ничего не зависит, — это не усугублять положение. Пандемия — не кара небесная и не фатальная неизбежность. Мы можем с ней справиться, а значит, сдаваться рано.
— Но если от Ямальской смерти умрет последний ученый?.. — осторожно протянул репортер.
— Да. Тогда цивилизации конец.
Я лежал на диване, обложенный Василисиными игрушками, и разговаривал по брасфону с отцом, пытаясь держать открытым хотя бы один глаз.
— Ну хоть девочек ко мне отправь. Васька, поди, и не вспомнит деда скоро.
— Пап, они меня почти не видят. Василиса канючить начнет. Она меня и так каждый раз тормошит: папа, мол, давай играть.
— Так я с ней поиграю. И энциклопедию подарю про Древний Египет. Нашел недавно в магазине, давай закажу? Раритет! Пусть ребенок страницы полистает с картинками, ты же сам любил в детстве про мумий…
— Нет. Никаких доставок. И никаких поездок.
— Ну хоть на выходные, а?
— Давай как закончим, так и приедем в гости. Обещаю.
— Закончим? Ты же говоришь, мы все умрем! — усмехнулся папа. — Значит, нет никакой пандемии?
— Есть, — процедил я. — Но я верю, что мы победим.
— Ой врешь, ой врешь… — Отец лукаво посмеивался, почесывая щетину.
Я старался не слушать, глядел в окно на синее шелковое небо, не знающее ничего о смерти и тревоге. Папа кое в чем был прав. Я врал. Не слишком-то я уже и верил в победу.
— Леша, репортажи они просто генерируют и кормят тебя картинкой. Как с тем Варшавским скандалом. Помнишь, экспертиза выявила, что те записи — нейронка?
— Пап, да какого черта ты веришь Варшавской экспертизе и не веришь моей?!
— Сынок. — Он постучал по носу. — Когда в мире происходит большая заваруха, спрашивай себя: кому это выгодно?
Меня трясло от ярости. Но ведь он не был виноват?
— Ладно, — вздохнул отец. — Хоть в этом месяце приедете?
— Пап, мы работаем. У меня нет выходных. Сан-Паоло и Кейптаун закрылись. В Стокгольме пять человек осталось. Времени мало.
— А, «мы»… Конечно. Играть в игры с тридцатью шалопаями важнее, чем папку навестить…
Я отбился. Закусил ворот майки, швырнул об стену лежащего рядом плюшевого стегозавра. Проглотил рвущийся наружу вой и стер жгучую слезу.
«Двадцать три, пап, — стучало в голове. — Нас уже двадцать три».
Василиса сходила с ума, когда я появлялся дома. Как бы мне ни хотелось уснуть прямо на ковре, мы всегда играли с ней. Я слишком боялся, что каждый мой приход может стать последним.
Аня стала реже смотреть новости. Неотвратимо шагающая по планете смерть никуда не делась, но мы стали обсуждать хоть что-то кроме нее. И жена верила, слушая мои отчеты. Я успокаивал ее, говоря, что эффективность фага уже семьдесят три, восемьдесят один… Но и нас становилось все меньше. Не вышел на работу Гоша Арбелян. Сбросил видео, где он смотрит стеклянными глазами в камеру и опухшими губами произносит тихое: «Прощайте, ребят. Удачи».
Хаос разгонялся, как снежный ком. Те, кто недавно благоразумно сидел в квартирах, теперь теряли веру в спасение и выходили на улицы, ездили в автобусах, саботировали дроны… Многие смирялись с судьбой. Из тридцати человек в «Икосаэдре» нас осталось семнадцать.
Думая об этом забеге наперегонки со смертью, я полулежал на диване, сдерживая слезы, и смотрел на Василису. Она же лежала на ковре, болтая ногами, и смотрела «пленку».
Шел мультик про цирк. Веселый лопоухий слон пытался допрыгнуть до висящей над головой морковки и смешно падал, кувыркаясь через голову. Я содрогнулся. Ненавижу мамонтов. Даже лысых.
Василиса захохотала после очередного мультяшного сальто, кувыркнулась на диване и затормошила меня:
— Пап, давай играть в догонялки! Ты будешь слоником, а я морковкой! Догони-догони-догони!
Она заметалась по гостиной, бегая чуть ли не по потолку. Я вздрогнул снова.
— Василис, давай другую игру, ладно? Пожалуйста. Не хочу слоником.
«Да и в догонялки уже наигрался», — добавил я про себя.
Дочка швырнула в меня стегозавром и расхохоталась.
Выйдя из лаборатории и отправив СИЗ в утиль, я принял дезинфекционный душ и пощелкал по брасфону.
— Пап, девочки приедут к тебе завтра. Я остаюсь. Мы дошли до девяноста процентов. Скоро все получится. Должны успеть за месяц, если выживем.
— Проценты-доценты… — заворчал отец, скрывая довольную улыбку. — Леша, сколько можно говорить: тебя дурят! Я тебе скину…
— Не надо, — оборвал я. — Завтра они поедут на моей машине. Никакого общественного транспорта, никаких заказов. Пусть едят все с твоего огорода и не выходят за пределы участка. Никаких гостей. Никаких доставок. Понял?
— Да я ими и так не пользуюсь! Думал, только игрушек каких Ваське…
— Я сказал, нет. Если Василиса будет клянчить сладости — не слушай. Если захочет новых игрушек — потерпит. Аня проследит. Договорились?
— Все, что хочешь, сынку. — Отец поднял ладони в примирительном жесте. Лицо его светилось.
— Спасибо, пап. — У меня дрогнул голос. — Я скоро вас догоню. Давай, до связи.
— Бывай, доцент. Будем скучать.
Я отбился и позвонил Ане. Велел ей собираться, брать Василису в охапку и мчать в деревню. Сказал, что в городе слишком опасно. Что я домой все равно не вернусь, пока не закончим, — мы все остаемся в лаборатории. Аня слушала не перебивая.
— У отца огород, картошки поедите, курицу, помидоры с огурцами. Обойдетесь без мороженого месяц. Мы уже близко.
— Сколько вас осталось?
— Одиннадцать человек, — скрипнув зубами, ответил я. — Мы последние. Больше лабораторий нет. Это… это финальный спринт. Последний рывок. Либо мы, либо она. Кто-то из нас выиграет в этих проклятых догонялках, понимаешь? И я хочу, чтобы вы были в безопасности. Меня вы нескоро увидите. Василиса будет скучать и ныть. Но вы с папой придумаете, чем ее занять, да?
— Конечно, — грустно улыбнулась Аня. — Курей пускай кормит, в речке купается. Научим ее картошку окучивать.
— И в шахматы играть, да. Только самогонки не давайте.
Усмешка прорезала рот Ани. Я увидел, как сгустились пучки морщин в уголках ее запавших глаз.
— Ты сама хоть спишь по ночам? — спросил я тихо.
— Пытаюсь.
Она пожала плечами и сказала взглядом: «Не будем об этом».
— Все скоро закончится. Я спасу вас.
— Обещаешь?
И тут моя выдержка треснула. У меня дернулся уголок рта, а застрявший в горле ком не дал ничего сказать. Всего один раз жена увидела меня не просто смертельно уставшим, но почти сломанным — когда я покачал головой в ответ на этот ее вопрос.
— Все ждала, когда ты признаешься. Это видно, — сказала она, помолчав. — Я люблю тебя.
— И я тебя. Палеонтолога от меня поцелуй. И позвони, как доедете.
— Обязательно. — Жена улыбнулась, глядя на меня с нежностью и надеждой.
Утром я обнаружил, что вырубился, не сбросив звонок. Экран показывал, что Аня еще два часа смотрела, как я пускаю на подушку слюни. Странная женщина.
Мы жили в кабинетах. Спали по шесть часов, ели дважды в день. Заказывали дронов каждый в свою комнату, не пересекались без СИЗов и молились, чтобы пораженцы до нас не добрались. Чтобы очередной заказ с едой или реактивами не стал последним.
Прошла неделя. Нас осталось семеро. Мы даже не разговаривали — экономили силы.
Раз в пару дней я звонил семье и просто слушал, как щебечет Василиса и довольно бухтит отец. Смотрел на улыбку Ани и вспоминал, ради чего я борюсь. После этих звонков мне не снились ни икосаэдры, ни мертвые мамонты.
Так прошла еще неделя. Умерли Дергачев, Леонов и Свинтицкий.
А потом я понял, что конец наступил.
Той ночью я проснулся от дрожи. Лоб горел. Губы опухли. Болели глаза, и тошнота клубилась под кадыком.
За окном было темно. Часы показали пять утра, и я пришел в лабораторию до начала рабочего времени, чтобы ни с кем не столкнуться в коридоре и успеть проработать хотя бы еще день — в чистом помещении мы все в изоляционных костюмах, а шлюзы дезинфицируются после каждого посещения. Словно в тумане я переодевался и натягивал в последний раз душный СИЗ.
Чего я не ожидал — так это встретить в «чистом» Олега Марченко. Он уже склонился над микроскопом, отсматривая чашки Петри с последнего эксперимента. Смутное подозрение кольнуло меня под мозжечок. Олег повернулся ко мне. Сквозь пластиковое окошко СИЗа я увидел покрасневшие щеки, раздутые губы и стеклянные глаза. Я кивнул.
— Тоже заразился?
— Я… д-да. Но, Алексей, но мы…
Он указывал пальцем на микроскоп, как рыба шлепая губами. Пошатнулся — я поймал его за локоть и едва не упал сам.
Приблизился к микроскопу, заглянул в него и… Ничего не увидел.
Я катал чашку по предметному столику, проверял подпись на крышке, просматривал еще раз, глядел на свет. И ничего не видел.
— Пусто, — прохрипел я. В чашке Петри, где вчера была колония менингококка, было пусто.
— Да. — Олег судорожно вцепился мне в плечо трясущимися пальцами. — Пусто. Пусто!
— Его нет.
— Это мы… Мы победили, получается? — Он глядел на меня сквозь мутный пластик и улыбался, будто пьяный. — Мы… победили?!
Вместо ответа я рухнул в обморок.
Прошел год. Последний пациент скончался от Ямальской лихорадки два месяца назад. Мы победили.
Я сижу в парке, светит солнце, рядом жена, дочка и отец. Люди улыбаются и машут мне, некоторые не могут сдержать слез при виде меня, Марченко, Крюкова, Стукальского. Фантастическая четверка, последний рубеж.
Мы потеряли два миллиарда человек. Одна пятая населения Земли. Двадцать процентов. Безумные цифры. Во сколько раз эти цифры были бы меньше, если бы не пораженцы и конспирологи?
Уже неважно. Мы победили.
Но какой ценой?
Рядом со мной моя семья. Те, кого так не хватало, когда мы паковались в «скафандры» и волочили ноги по лаборатории. Теперь они — вот. Протяни руку — и коснешься.
— Египет, папа, — в который раз спрашиваю я. — Мумии и пирамиды… Зачем?!
Папа молчит.
Они всегда теперь молчат. Мемориальный парк тих и светел. Я смотрю на три строчки, выбитые среди тысяч и тысяч других на черной плите:
Евдокимов С. Д.
Евдокимова А. Е.
Евдокимова В. А.
За год боль притупилась. Осталась тоска. Пустота на том месте, где раньше была семья. Как у миллиардов людей. Статистика превратилась в жизнь. Обернулась живой и горькой болью, которая ослабнет, но не исчезнет никогда.
Я вспоминаю, как пришел в себя после обморока. Метался в бреду почти неделю. За это время успели наработать экспериментальную дозу и ввести нашей четверке. Крюков и Стукальский тоже заболели. За нашим выздоровлением следил, затаив дыхание, весь мир. Даже пораженцы стихли. И когда жар у нас пошел на спад, а я пришел в сознание — этот мир закричал; затрещало новостями живое будущее.
Придя в себя, я увидел врачей и медсестру, глядящих на меня с благоговейным молчанием. Первый вылеченный пациент. Человек, победивший Ямальскую смерть. Спасший мир. Конечно же.
Сквозь вату в голове я попросил воды, а потом — позвонить семье.
И люди, толпившиеся вокруг, все еще молчали.
Мне рассказали только после окончательного выздоровления.
Папа. Он все-таки заказал тайком ту энциклопедию. Про Древний Египет. Печатную, раритетную. Чтоб ребенок руками полистал. Чтобы Василиса слюнявила пальчик, касалась страниц, облизывала палец снова… Потому что нет никакой бактерии. Потому что кто-то придумал нас посадить под замки. И незачем три часа этой книжке валяться в прихожей…
Какая глупость. Какая несправедливость.
И этих людей я спасал?! Ради них сходил с ума от усталости, голодал, готов был сдохнуть, сидя над проклятыми пробирками? Этих пораженцев, конспирологов, идиотов, саботажников, этих…
Я погладил черную плиту, буквы размылись в мареве выступивших слез.
Да.
Да, я спасал их. Потому что больше было некому. Потому что я не мог сбежать. Не простил бы себя. Я сражался и выстоял.
Мне больше не снятся ни икосаэдры, ни цепочки нуклеотидов, ни мертвые мамонты. Теперь каждую ночь я вижу во сне только залитые багрянцем лица родных. Василиса, запрокинув в спазме голову, рассказывает мне о мумиях и пирамидах, но ее горло лишь булькает и хрипит — и тогда я просыпаюсь.
Вонзающийся под ребра бивень не был настолько болезненным.
Я знаю, что все сделал правильно. Все посыпалось из-за всеобщей глупости и одной папиной ошибки. Я все знаю, сидя перед черной плитой в Мемориальном парке. Боль притупилась, но радоваться не получается — я думаю лишь о том, что никогда больше не услышу звонкое: «Папа, давай играть!»
Развернувшись, я ухожу. Над головой пролетает дрон-доставщик. Безопасный и мирный. А среди сложенных на камнях цветов и фотографий лежит выцветший плюшевый стегозавр.
