Скутер, дорога, кювет.
В больницу я попал как раз к вечернему обходу. Доктор взял меня за подбородок, внимательно посмотрел в самые зрачки, сказал:
— Сотрясение. Вставать нельзя. Категорически. Слышишь? — И обернулся на стон с соседней кровати. — Крепитесь, Михаил. — Он положил руку на плечо изможденному, небритому мужчине. — На ночь обезболивающее. — Это уже медсестре.
Едва медики вышли, дверь приоткрылась, и на пороге появился бледный старик в ветхом балахоне с карманами.
— Крышечки есть? — задал он странный вопрос.
Я не знал, что ответить. Сосед по палате молчал. Старик скрылся, словно растворился в желтом луче. Через стеклянное окошко двери бил из коридора назойливый свет. Прямо в глаза. Он до тошноты усиливал головокружение и вызывал жажду. И в то же время обещал помощь: кто-то же его зажег.
В сумрачном гулком коридоре баррикадой высился пост медсестры. Пустой. На конторке — тарелка с конфетами. Леденцы. Кисленькие. Освежают. Я прихватил несколько штук про запас и взял курс на яркую лампочку. Наверняка она перед ординаторской. Спрошу, где тут кулер.
Я все шел и шел. Коридор показался мне нереально длинным. Я уже отчаялся дойти до огня, как вдруг очутился в освещенной нише. В ней за шахматным столиком сидел тот самый старик в балахоне, что заглядывал в палату, и сам с собой играл в шашки пробками от пластиковых бутылок.
— Сыграем? — предложил он мне.
— На что?
— Да хоть на конфеты. — Старик зачерпнул из кармана и высыпал на столик горсть леденцов.
— Идет. — Я положил рядом с собой несколько таких же.
Старик был откровенно слаб в игре, и я несколько раз поддался. Все-таки старость надо уважать. Пожал напоследок старику руку, какую-то бестелесную, словно оболочку, наполненную воздухом, и пошел спать. Хоть какое-то отвлечение от самоедства.
— Слышь, парень, — окликнул меня в палате хриплый голос. — Водички не будет?
— Я Влад. Леденцы подойдут?
— Дай, сколько не жалко, дяде Мише.
Я положил все, что были, в горячую руку.
— А ты куда выходил, Влад? Уж не в шашки ли играть?
— Угадали.
— Ничья? — Дядя Миша зашуршал фантиками.
— Выиграл. КМС как-никак.
— Невелик что-то выигрыш.
— Выигрыш старику оставил. Тому самому, который крышечки искал.
— Кондратию, значит.
— Сидорычу.
— Это его так зовут — Сидорыч. А на деле-то он Кондратий.
— Подпольная кличка, что ли? — усмехнулся я.
— Вроде того. Послушай, что скажу. Не перебивай только. Мне ведь еще пятидесяти нет. Я здоровый, состоятельный мужик. Был. Приключилась со мной какая-то хрень. Грыжа, будь она неладна, с осложнениями всякими. Полгода по больницам, несколько операций перенес, а лучше не становится. Устал я от боли, от беспомощности. Обузой для семьи стал. Все деньги на меня уходят. Жена уже нашу квартиру на продажу выставила. Так вот, старик, с которым ты играл, — Кондратий в том смысле, что он смерть. С ним можно не только на конфеты играть. Понимаешь? Ходят слухи, можно и на жизнь. Поставь на кон мою, а? Вдруг выиграешь?
— А если проиграю?
— Ну хоть не задаром помру — семью спасу. Отгорюют они по мне и будут жить дальше, не пойдут по миру.
Бред какой-то про этого Кондратия. Старик как старик. Сидорыч, словом.
Следующим вечером я снова выигрывал у старика конфеты, подгадывая удобный момент. Предложить — не предложить? Согласится — нет? Примет за сумасшедшего? А как смотреть в глаза дяде Мише? Как сказать ему, что не смог, спасовал? В ушах звучал его жалобный голос: «Что тебе стоит? КМС как-никак». И зачем я про КМС заикнулся? Не было бы его — не было бы скутера, и с Кирой ничего бы не случилось, и со мной тоже. И было бы все по-прежнему: школа, мой шахматно-шашечный клуб, ее индийские танцы, мои турниры, ее концерты. А теперь я боялся узнать, как Кира, потому и про телефон ни у кого не спрашивал. На скутере Кира сидела за мной и по логике не должна была пострадать больше меня. Но это только по логике.
Я глубоко вздохнул, решаясь, но старик меня опередил.
— А не повысить ли нам скуки ради ставку? — Он пристально посмотрел на меня.
— Согласен, — выдавил я.
— На что играем?
— На жизнь.
— На кого ставишь?
— На дядю Мишу.
— На того, с грыжей?
Я кивнул.
— А я на Петра Львовича, с инфарктом. Знаешь такого?
— Нет.
— Тебе легче.
В этот раз поединок затянулся. Старик перенял некоторые мои приемы и упорно сопротивлялся. Но все же я выиграл. Пожав невесомую руку, вернулся в палату. Дядя Миша спал, похрапывая. Жаль, ведь я хотел поделиться с ним одной мыслью.
Утром меня разбудил звук дребезжащей тележки, на которой нянечка развозила завтрак «неподвижным» больным.
— Я сам. — Дядя Миша сел на кровати и переставил тарелку с тележки на тумбочку.
— И то, — ласково улыбнулась ему нянечка, а мне погрозила пальцем: — Не велено тебе выходить.
Я с удивлением наблюдал, как еще вчера боящийся пошевелиться сосед за обе щеки уплетал овсянку.
— Вкуснотища! — Он облизал ложку. — Спасибо тебе, парень. Я твой должник. Трудно было?
— Так себе, — покачал я ладонью. — Я вот что придумал…
— А кого проиграли? — перебил меня дядя Миша.
— Не помню. Инфарктника кого-то.
— Ты не расстраивайся. Его, может, еще спасут. Если вовремя спохватятся. У нас знаешь какие доктора? О-го-го! Строгие. Дотошные. И звания имеют. И…
— Да я не расстраиваюсь. — Теперь уже я перебил дядю Мишу. — Я вот что придумал…
— Ты это брось, — постучал дядя Миша ложкой по пустой тарелке. — Повезло раз, и больше не искушай судьбу. Говорят, Кондратий хитер. Ищет, кто его заменит. А заменит тот, кто сам сдастся и проиграет собственную жизнь.
— Ерунда, — отмахнулся я. — Кто ж самого себя проигрывать будет? Хотя… Короче, ко мне это не относится.
Ну не хочет дядя Миша знать, что я придумал, и не надо. Кажется, я теперь знаю, как все исправить. Едва не вприпрыжку побежал я на сестринский пост узнавать про телефон. С воодушевлением выслушал замечание о нарушении постельного режима и помотал головой в знак того, что она больше не кружится. Позвонил родителям. Отчитавшись о хорошем самочувствии, спросил про Киру. Новости были плохими. С момента аварии Кира не приходила в себя.
— Все будет хорошо, — пообещал я родителям и, прежде чем они успели мне что-то ответить, попрощался с ними.
В нетерпении я грыз ногти и поглядывал за окно. Скорей бы вечер! Дождавшись, когда загорится огонек в конце коридора, я направился к двери. Путь мне загородил дядя Миша, худющий, но уже побритый.
— Не пущу. — Дядя Миша с трудом стоял на подрагивающих ногах, а рукой не столько перекрывал дверь, сколько опирался о косяк. — Не знаю, что ты там придумал, но остановись, пока не поздно. Береженого сам знаешь.
Признаюсь, дядя Миша был так убедителен, что я лег в кровать. И мне приснилась авария.
Луч фары пронзает темноту. Мы с Кирой летим на подаренном мне скутере по шоссе. Родители расщедрились на шестнадцатилетие и присвоение КМС. Дорога теряется в небе. Мы несемся навстречу громадной белесой луне. Мелькают по обочинам желтые фонари. Кира раскинула руки. В них бьется на ветру купленный для сари розовый шелк.
Борзый конь хорошо,
И ишак хорошо,
И олень хорошо.
Мотоцикл лучше! —
горланим мы.
Переднее колесо тряхнуло. Мы отрываемся от земли. Парим несколько секунд. Даже не успеваем испугаться. Все. Конец фильма. Последнее, что я вижу, — лежащая навзничь Кира с прикованным к луне восхищенным взглядом. Я хочу броситься к ней, но не могу пошевелиться. Тело весит целую тонну.
Еле двигаясь, по миллиметру вытаскиваю себя из плоти, встаю с кровати. Тело остается лежать под одеялом, а я медленно иду к мерцающему в конце коридора свету. Потому что я знаю, как помочь Кире.
— Ставлю на Киру, — сажусь я напротив старика.
— А я на Влада, — улыбается он во весь щербатый рот. — Знаешь такого?
Сердце куском льда падает куда-то в низ живота.
— Мы так не договаривались, — отшатываюсь я от стола.
— А мы вообще ни о чем не договаривались. — Он протягивает мне два кулака с зажатыми в них крышечками. — Отказ от игры будет твоим поражением.
Мы играем. Смерть ставит мне ловушки одну за другой. Я вытираю ладонью вспотевший лоб, но влаги не чувствую.
— Ты пойми, я здесь не один десяток лет. — Своей болтовней старик мешает мне сосредоточиться. — Надоело, сил нет. В печенках уже эта больница. Хочу на простор. По телевизору про Бермудский треугольник показывали. Корабли там, самолеты пропадают. Вот где раздолье-то! Туда бы. Или в горы к альпинистам.
— А космос не привлекает? — Я передвигаю крышечку бесчувственной рукой и создаю комбинацию, которую еще не использовал в игре со стариком.
— Пусто там. А в космическом корабле такое же замкнутое пространство, как и здесь. Экипаж всего несколько человек. Не разгуляешься.
Вот он — поворотный момент игры. Всего один ход — и либо я выигрываю жизнь Киры и проигрываю собственную, либо выигрываю свою и…
Я стискиваю зубы и переставляю шашку.
— Ну, я пошел, — поднимается из-за стола старик. Он протягивает мне руку для пожатия, а другой собирает крышечки в карман. — Пригодятся еще. А ты беги, может, успеешь.
Я срываюсь с места. Хотя какой в этом смысл? Бежать необыкновенно легко. Тело невесомое. Я почти не касаюсь пола. Кажется, ускорение придают мне не ноги, а страх.
Подлетаю к палате, когда из нее выходят врач и медсестра. Едва успеваю отскочить от распахнувшейся двери.
— Вставал-вставал, — тараторит медсестра. — Я сама видела.
— Я же запретил. — В голосе врача слышна досада. — С мозгом шутки плохи. Зовите санитаров. Пойду оформлять.
Я слышу, как в палате звонит телефон. Вхожу. Взять, не взять?
— Дядя Миша, — показываю на телефон глазами, избегая смотреть на укрытое с головой тело на моей кровати.
— Эх, парень… — Дядя Миша снимает трубку, слушает, шумно дыша, а потом треснутым голосом говорит: — Нет его. Совсем нет. Умер. — И обращается ко мне: — Какая-то Кира вышла из комы. Просили передать.
К горлу подкатывает комок. Я показываю дяде Мише большой палец.
— Крышечки-то есть? — Он откручивает от бутылки синенькую.
— Первая, — шепчу я и отправляюсь в конец коридора, где в нише горит свет.
