1922 год, Буэнос-Айрес
День осторожно вползал в душный вечер, забирался в него с ногами, распрямлялся в нем, смешивал размытые лимонные краски с текиловым закатом. Но жар не уходил, курился над лохматыми крышами домов, и в натянутых лучах отступающего солнца было видно, как лоскутами сползает с них обгоревшая за день черепичная кожа.
В этом горьком, удушливом, резком настое пыльного вечера кафе Bonita было единственной желанной пристанью. Через час сюда придут уставшие за долгий рабочий день черноволосые усатые мужчины, чаще молчаливые, много курящие, завернутые в свои мысли. И чуть позже, с разницей в полчаса, появятся женщины, пахнущие пряными духами, миндальной пудрой и упругим паром отутюженных платьев.
Мария развязала холщовый мешок, сидящий зверьком на полу кухни, и жестяным совком зачерпнула красно-бурые зерна робусты; дотронулась кончиками пальцев до их крохотных глянцевых спинок, провела ладонью, ухватив мимолетную прохладу, высыпала на жаровню. И сразу заговорил терпкий аромат, усиленный раскаленным бурчанием огромной сковороды. Сквозь открытые окна вплывали другие запахи: табака и лепешек-тапас, кипящего масла, зеленого соуса чимичурри — они, запахи, делали кухню объемной, раздвигали стены. И Мария так любила их, эти дурманящие ароматы родного рабочего района Сан-Тельмо, отдаленного и хаотичного, — родимого пятнышка на вытянутом смуглом лице Буэнос-Айреса.
Марии было около тридцати, и в кафе Bonita она работала двенадцать лет, с десятого года, когда Сан-Тельмо ширился, прирастая рынками, портовыми мастерскими, кожевенными и угольными складами. Хозяин кафе, Мигель, знал еще ее мать и был к Марии добр, хотя и платил сущие крохи. Мария делала все: закупала продукты, жарила пузырчатые кукурузные лепешки, проворачивала в чугунной мясорубке жилистое мясо с чесноком и специями, мыла посуду, выметала рябую шелуху семечек с пола.
И готовила кофе. Такой, какой не подавали больше нигде в городе.
Иногда Мария исчезала и появлялась через пару недель, заплаканная и острая, но дон Мигель не гнал ее и всегда принимал обратно. Она это ценила и по воскресеньям молилась о здоровье старика Святой Деве, своей тезке.
Сонная днем и будничными табачными вечерами, Bonitа расцветала по субботам, как только прожаренный бок солнца тыкался в щель за дальними доками, и воздух становился розовым, засахаренным. В девятом часу вечера Мигель с помощником Санчесом открывали во внутренний двор тяжелые громоздкие двери, больше похожие на ворота, и выносили стулья — все, какие имелись. И сам двор — непропорционально вытянутый, схваченный неровными стенами, похожий на мятую обувную коробку, с маленькими зрачками окон по всем четырем сторонам, — вдруг преображался, приосанивался, превращался в подобие сцены. Так, во всяком, случае, всегда казалось Марии.
