Моя бабушка была человеком старой закалки, большую часть жизни она прожила в двадцать первом веке.
Каникулы — хотя бы пару дней между блоками моей учебы — она попросила провести с ней, в сибирской деревне. Я не мог ей отказать. До Перми я добрался по скоростной магистрали. Дальше заказал пассажирский мультикоптер.
За десять минут до прибытия бортовой ИИ выдал: «Зафиксированы летательные аппараты, угрозы не представляют». И вывел силуэты мне на вирт-линзу в глазу: что-то вроде лохматых воздушных шаров, данные телеметрии. Я не вчитывался, отправил: «Любительское воздухоплавание?» Все-таки у бабушки в деревне какой только ерундой не занимались местные мальчишки. Но бортовой компьютер ответил: «Любительское… искусственного происхождения… отмена… естественного происхождения… Требуется уточнить, выпустить разведдроны, принять, отклонить?» Я отмахнулся.
Бабушка ждала меня на посадочной площадке.
Я опять удивился простору ее участка, сочной зелени, буйству и щедрости непослушных форм. Кусты, клумбы, льнущая во все стороны трава — от моего приземления, — плодовые деревья и подступающий подлесок, куда вел бабушкин деревянный трап. Сколоченный небрежно, невозможный в городе, этот трап так по-хозяйски уходил в глушь, будто и лес тихо пристраивался к даче.
Я улыбнулся и покинул мультикоптер.
Она изменилась.
Она встречала меня в прежней одежде. Цветастый халат, босоножки, волосы убраны под белую косынку. Кухонный передник был в муке, а из его кармана торчали две петли спиц и вечный ободок с вышивкой. «Не ободок, — поправил меня нейроимплант, — это называется “пяльцы”».
Мы обнялись. Я не стал опять задавать старые вопросы вроде:
— Почему ты не пойдешь на реставрацию теломер? Снизить гексозо-денатурированный белок?
— Ох, не люблю клинические лежбища.
— Бабуль, сеансы уже давно длятся по часу.
— Мне претят технологии омоложения.
— Почему?
— Не хочу отказываться от пенсии. Ради чего я работала, по-твоему?
Так она отвечала в прошлые каникулы, а я продолжал втюхивать ей регуляторы нуклеотидного распада и прочую муть. Я был дураком, и мне не терпелось расти: быстрее, рывками, по моему плану! Потому я не мог ждать, когда дозрею своим церебральным аппаратом до мудрого принятия ее принципов. Я прооперировался, установил комплект нейроимплантов с выходом на метакортекс.
Этим летом я — более зрелый внук.
Заметив, что из-за рефлексии и фоновых задач я забыл снять перчатки с электрическим заземлением, я не покраснел.
— Что за приблуда? — спросила бабуля, пока мы шли к крыльцу.
— Через эти перчатки не пробьют детекторы эмиссии нейронных импульсов.
— Кто не пробьет?
— Любой, кто зачем-то идет на контакт.
— А без перчаток?
— Есть вероятность считать последовательность трансакций вот тут. — Я постучал по виску. — Взломают дебет, и я нищий.
— Прогресс идет семимильными шагами! В мое время баловались перехватом Ван Эйка. Прятались за стеной от компьютера, который хотели взломать. Представляешь, внучок? Антеннами снимали излучение монитора, отсеивали шумы от прочих комплектующих и различали картинку. — Бабушка покачала головой. — Как вдохновенно работают плуты!
Мы поднимались на террасу.
Доски из крашеной сосны скрипели натурально, а не датчиками аудиоаутентичности, какие вшивают в скамьи городских парков. Это я еще мог услышать сам, без наводок ИИ. Круглый стол из массива дуба был накрыт тканой скатертью. На ней ожившей музейной экспозицией воздвигся чайный сервиз Императорского фарфорового завода.
Вирт-линза провела спектральный анализ кобальтовой сетки, отправила топологию чашек, блюдец и чайника на обработку в облачный процессорный кластер. Через пять секунд я зачем-то знал, что сервиз подлинный, ему сто сорок один год. Кажется, тонконогая балерина на чашке, застывшая в фуэте, надменно скосила на меня глаз. Мы виделись с ней каждое лето, а я до сих пор не дорос до уважения…
Из носика, запотевшего под изливом, струились пары замешанных в кипятке цейлонских листьев и шалфея. Шалфей я тоже распознал не сам. Это обонятельная присадка под лобной долей плюс шустрый ИИ. Какой дивный запах. Какое старое слово.
— У вас в городе по-другому? — улыбнулась бабушка.
Она толкнула пальцем допотопные очки вверх по переносице; те всегда сползали, стоило ей поморщиться. Очки: лишь полированные линзы в железной оправе. Мои подкожные ферродатчики электромагнитного излучения рапортовали: бабушка не носила на себе ни одного гаджета. Она сидела передо мной и так уместно выглядела на этой скамье, поправляя подол, так подходила деревянному дому из сруба, цветущему саду, пустому небу, где и след простыл моего транспорта.
И вглядывалась она в мое лицо.
Как достают щенка из репейника, так она отделяла внутренним взором своего внука от новомодных примочек. Эта метафора тоже была не совсем моя…
— В городе все не так.
— Тебе нравится?
— Я еще не понял. Я еще пишу курсовую…
— Прямо сейчас?
— Да, распределяю параллельные потоки. До семидесяти процентов вычислений и решений могу отводить в облако. Конечно, сейчас я смотрю реакцию Вики — это моя девушка — на свой нейрострим часовой давности. Маме транслирую тебя, прям так, от первого лица, и тут же комментирую, а мама показывает новую машину, и тебе привет. Мой цифровой облик — не полноценное оцифрованное сознание, а аватар, созданный нейросетью, выгружен к ней в Подмосковье. Для постоянного присутствия — голограммой; мама же так скучает… Одновременно я изучаю соглашение с банком. У меня будут выгодные кредитные условия, если отдам часть мозговых мощностей на фоновые задачи банкинга. И это еще зачтется как студенческая практика…
— Ну и каково это, внучок?
— Если бы ты тоже подключилась к нейронету, мне не пришлось бы говорить все это ртом. Быстрее, через смыслообразы, в обход органов чувств. И оперироваться тебе, как мне, необязательно. Можно функционал поскромнее, есть такие технологии, как…
— Я про другое.
— Что?
— Ощущать себя сразу во многих местах — каково?
— Привычно. Я жажду побывать везде.
— У тебя глаз светится от сервиза. — Бабушка хмыкнула. — сканируешь имплантами мою дачу! Эх ты, птица-говорун! Нейронет еще ловит в моей глуши?
— Спутники нового поколения. Не еще, а уже, и с терабитным пропуском. Это навсегда, я думаю.
— «Навсегда» бывает только у шестнадцатилетних. А сейчас давай-ка перекусим.
Бабушка засуетилась вокруг стола, раскладывая блины. Передвигалась она забавной утиной походкой. Седую челку, выбивающуюся из-под косынки, энергично отбрасывала с глаз. Она чувствительно для моих ушей застучала чайной ложкой, сбивая на тарелки густое варенье.
В блинах сахара было на двенадцать процентов больше, чем приемлемо для моего организма по шкале Минздрава. Я потянул воздух носом еще сильнее. Сливочное масло второго сорта. След моющего средства на тарелке: массмаркет, не экологично, ПАВ больше пяти процентов…
Тут я опять поймал на себе ее насмешливый взгляд.
Возможно, эти очки с диоптриями на выцветающих глазах давали картинку куда более четкую, чем мои модификации.
Я знал не своим знанием: бабушка была бы довольнее, если б я жил в этот момент без навороченной гаджетологии. Жил при ней как голый от природы внук.
Я вздохнул и отключил в своем организме все, что мог отключить сознательным усилием.
Теперь она умилялась и сноровисто скручивала блин в пальцах.
Конечно, что-то в моей мимике, что-то в повадках сказало ей: метакортекс остался за садовой калиткой. Внук теперь сам дойдет до деревенского туалета между грядками редьки, не выстраивая оптимальный маршрут через мощности облачного процессорного кластера.
Бабушка говорила: прежде чем положиться на искусственный интеллект, следует выжать все из естественной тупости.
— Ты позвала — и чем мне заняться? Ну, кроме блинов и безделья?
— Не говори с набитым ртом! Поможешь мне с пристройкой дачи. — Бабушка нацелила палец вверх. — Там.
Раньше у нее только и разговоров было, что о теплицах, грядках и подвязках, и надо бы опрыскать яблони, а то в прошлом году заела парша, и поменять скрипучие лаги под полом, и полезай-ка, внук, латать текущую кровлю. И чтоб никакого распыляемого полимера — черепица куплена, ждет в сарае!
Я думал, что работать буду по этой части. Но ремонт оказался глобальнее.
Деятельность бабушки пробудил пессимизм моего дяди. Он работает над протоколами прогресса под кодом «Аччелерандо» в институтском отделе прогнозов. Главное событие на футурологической его шкале — это наступление технологической сингулярности. Оно ожидается через пятьдесят лет плюс-минус два года.
— Я бы хотела верить в несостоятельность закона Мура, — сказала бабушка, — но этот поезд мчится все быстрее.
Если вкратце: когда на грамм вещества в Солнечной системе будет приходиться миллион вычислительных операций в секунду на всех мировых микропроцессорах, у искусственного интеллекта хватит ресурсов на выход силой. Приращение искусственных мощностей далеко превысит биологическое приращение человечества.
ИИ научится мыслить, и мы за ним не поспеем.
Открытия и внедрения технологий будут происходить при минимальном участии человека. Реакторы с управляемым термоядерным синтезом будут доступны, и мы перестанем драться за нефть. Экономические протоколы распределения благ ИИ даруют безусловный базовый доход и дважды базовый срок жизни, чтобы мы могли стать еще более демотивированными для саморазвития. Наконец, хватит мощностей ИИ для оцифровки мозга, и люди массово переведут каждый свой нейрон и связи между ними в виртуальность. Появятся цифровые слепки-двойники на случай смерти; для полета в космос; кто-то целиком выгрузится в виртуальную среду, кто-то вырастит под себя новое тело из генетического секвенсора — с мозгом, до нейрона похожим на исходный.
Экстремальные скорости прогресса вызовут противодействие со стороны тех долей населения, которые окажутся футуршокированными приматами с несовместимой культурной подложкой. Серверные мощности «цифрового божества» будут атакованы террористами. Будет и пассивное неприятие: ортодоксы создадут закрытые сообщества, расцветут дикарские образы жизни.
Раскол между прогрессорами и консерваторами уже сейчас не дает человечеству возможности коллективно создать альтернативу будущему с ИИ.
И все будут принуждены к виртуалу.
— А я на эту дрянь не пойду, — сказала бабушка, подкладывая мне еще пористый и сочный кругляш.
Тут я с ужасом заметил, как за ее плечом ткет на балясинах паутину монстр размером с мою кисть. Глаза у паука были едва ли меньше кошачьих. Пялился он с разумным выражением. Лапки с циркульной отточенной координацией мелькали и чертили в воздухе… Бабушка оглянулась: «Ой, уйди!» — махнула на него… Промчался жаркий ветер, потряс абрикосовые ветви, и по крыше застучало, посыпалось — я сбился с мысли, а бабушка уже откровенно надо мной хохотала.
Городской приехал. Нейрокостыли свои отбросил и теперь вздрагивает, вот умора!
…По логике дяди и его прогнозистов, усиление ИИ непременно ведет к преобразованию материи в лучший материал для среды обитания этого ИИ. А значит, планета Земля и далее остальные в Солнечной системе должны быть переработаны в умную пыль посредством наномашин, разбирающих планету от почвы до ядра — на атомы. Облако этого вещества группируется матрешкой из сфер Дайсона вокруг Солнца для передачи энергии от оболочки к оболочке. Получается идеальная сборка материи для сильного ИИ — компьютроний.
Поскольку биом в таких условиях невозможен, всем человеческим личностям обеспечена постжизнь в оцифрованном обличье.
Для меня это была банальная антиутопическая байка о грядущем будущем.
Я знал, что бабушка, человек старой закалки, с этим нарративом живет много лет. Воспринимает работу дяди серьезно, видит подтверждения в своей научной школе прошлого, подцепила эти настроения в своем кино, прочла в своих книжках.
Все это было лобовое, условное, ретрофутуристичное.
— Бабуль, я не вижу ничего плохого в загрузке и выгрузке оцифрованного сознания.
— Про то, как сканируют мозг, создают цифровую копию каждого нейрона и наводят связи между ними, как в оригинале, — это я в курсе, — серьезно говорит бабуля. — Только полноценного переноса так и не сумели добиться. Точности и глубины не хватает, чтобы увидеть мозг до нейрона. Квантово-глиальный парадокс неразрешим. Большая проблема сознания стала сверхбольшой… Но даже если все это потянет сильный ИИ — это будет не жизнь и не человек.
— А я думаю, что мы этого сейчас не понимаем. Надо лишь сделать шаг и кардинально измениться. Замечу самый большой плюс, бабуль. Космос удобно осваивать, если экипаж помещается на флешке. А та — в банке как из-под маринованных огурцов. Тело — бремя, космос состоит из цифр и цифрами покоряется… Таких постлюдей и на солнечный парус посадишь, и лазерами толкнешь, и не нужны вода, воздух, еда, анабиоз…
— Я в банку не полезу, — сварливо сказала бабушка.
— И поэтому ты хочешь дачу на орбите?
— Да.
— И этот аппарат сойдет с орбиты и ляжет на курс, как только ИИ начнет разбирать Землю под свое вместилище?
— Именно так.
— И у тебя будут пристани в виде Амальтеи, Европы, Титана, где ты еще сможешь застать человеческие колонии?
— Да, я старомодна и сначала залетела б в Европу.
— Но ИИ может добраться и туда.
— Я верю, что индийский проект ковчега через пятьдесят лет уже вырастит Землю 2.0. Например, из Кеплеров, подходящих нам для жизни. Ты читал «Князя Света», внучок?
— Я не читаю книги. Пока ковчег с теми эмбрионами и роботами-няньками долетит, планеты должны стать пригодными. Ты веришь в успешное терраформирование? Роскосмос научился обогащать реголит для выращивания стойких растений, добуриваться до льда, обустраивать колонии… Но возвести себе целый биом… И ты думаешь, что ИИ даст нам спокойный уголок биологической жизни?
— У меня ломит кости. У меня артроз поясницы и, знаешь ли, постоянный насморк. Бывает, я часами ищу очки, а они у меня в руке. И это моя лучшая жизнь. Я не думаю — я должна верить в уголок для тихой жизни без сильного ИИ. Кстати, может, мы встретим, улепетывая отсюда, цивилизацию третьего типа по Кардашеву. Почему нет?
На инопланетянах у нее был пунктик, и шкалой она пользовалась устаревшей — это метка старого поколения.
— Бабуль. Каждый раз, когда я слышу про болячки, я советую тебе удобные штуки. Ты могла бы хоть купить улучшенную иммунную систему. А еще…
Если технологическая сингулярность и вправду наступит через пятьдесят лет, то бабушка — при ее настойчивом отказе от процедур — не доживет.
Я осекся, но…
— Ты бы еще поульсенизацию мне втюхал… Ха! — Она ткнула мне в висок пальцем. — Не найдешь, что это, не найдешь! Потому что вымысел, книжная выдумка. Ладно, все понимаю! — Она подняла руки. — Я человек старый. Дачу там хочу я, и построю я. Но пригодится она тебе.
— Нет, я уйду в цифру.
— Ты сейчас так говоришь. А я прошу: не руби сплеча. Поживешь — увидишь.
— Бабуль, ты правда хочешь построить… э-э… космический корабль, чтобы у твоего внука был выбор? Чтобы я мог вдруг слинять с Земли, если она пойдет на растопку мощностей ИИ?
Как наивно. Надо будет прошерстить Сеть в поисках подобных примеров.
В том, чтобы иметь частный космический корабль, нет ничего необычного. И иметь самые эксцентричные причины для этого — тоже. Конечно, у бабушки нет средств на единоличное владение, обслуживание, хранение в собственности. Но были возможности для разовых полетов — никто не отменял низкие цены на горящие туры на Луну.
А все же почему она так уверена в своей космической пристройке к даче? Как это можно — «построить»?! Это пока еще не мебель из «Икеи», выражаясь ее языком.
— Именно это я и хочу, мой дорогой внук. Построить.
Она с азартом хлопнула по столу.
— Так что сегодня у нас запеченная картошка с укропом. Из настоящей печи, понимаешь, а не на плазменном обжиге, как у вас в рестиках!.. На десерт моя клубника со сметаной. Сметану, кстати, выменяла у соседей. Представляешь, они страдали от нашествия тли, а я им выделила колонию управляемых муравьев. Те наварили феромонов, усмиряя и угоняя тлю ко мне на пастбища, как ворованный скот… И вот соседи расплачиваются со мной сметаной! Чудесная: ложку воткни — столбом стоит!
У меня появились вопросы, много вопросов.
Но бабуля продолжала:
— После еды ты отсыпаешься как следует. А завтра знакомишься с дачным бытом. Раз ты у нас такой взрослый, то и увидишь больше, чем в том году… Если не спится на новом месте, да еще без своей гаджетологии, — так почитай мои книжки. Вон в том гамаке между яблонями знаешь как удобно лежать и читать?..
Спорить и допытываться было бессмысленно.
Свою комнату я тщательно обшарил. Ни пауков, ни книг. Но на всякий случай придвинул кресло к двери.
С утра она накормила меня оладьями и попросила установить откосы одной межкомнатной двери.
— Как ты их снесла, бабуль?
— Не я, бесились мои малыши.
Мысль о насекомых привела меня в панический тонус.
Бабушка ведь изучала их… Что-то вспоминалось про хитин в вакууме, ускорение эволюции через ИИ, шагающие фрагменты ДНК, которые она подсаживала своим подопытным…
Раньше, когда она говорила о своей работе в прошлые годы, это было дикой скукой. Не просто из-за скучности предмета, смутного устаревшего прошлого, а из-за самого процесса «говорения». Если бы она могла передать мне опыт изнутри, как я — свой нейрострим, это было бы другое дело.
Из ее прошлого в НИИ я четко запомнил лишь цифры — итоговую астрономическую сумму за патент. Бабушка, тогда зрелый ученый, в своей лаборатории создала какую-то химическую архитектуру для примитивной коммуникации с насекомыми. Ее разработкой пользовались аграрии и военные. В буддистских странах благодаря ее открытию застройщики научились предупреждать всю живность о своих намерениях, чтобы при строительстве губить как можно меньше живых существ.
Я мог бы вникнуть, как это работает, но запомнил лишь эту сумму денег… Я был дурак, мне было скучно.
Все-таки мои ровесники каникулы проводили, играя в реактивный бадминтон в Кратере Гейла. Они пытались создать вольфрамовые капсулы, стремящиеся к ядру Земли, с мини-реактором и коммуникацией с поверхностью через частоты продуцируемых капсулой тектонических колебаний. Мои друзья принимали ставки в соревнованиях изобретенных ими же меметических вирусов и фильтров нейроспама: кто пробьется вирусной песенкой, шуткой, образом через брандмауэр в мозгу?
Поэтому я пропускал многие рассказы бабушки мимо ушей. Я был не с ней.
Кому это надо: о прошлом, о старом, о себе — «говорить»?
Кому это надо: быть лицом к лицу и «слушать»?..
…Теперь бабушка поставила меня перед дверным проемом и выдала баллон монтажной пены. Артефакт древности, которому я бы удивился, если б не ее чудовищный паук. Он свесился передо мной с потолка, я отпрянул и заехал баллоном себе же в нос.
— Почему он такой большой?!
— Я выращиваю их уже пятьдесят лет. Этот своевольный, в дом захаживает…
— Зачем?! И ты не ответила на мой вопрос!
— Ты не застал времена, когда фермеры соревновались, у кого тыква больше и корова лучше доится? Вот и мы в деревне играем. У кого пауки смышленее.
Бабушка лукавила.
Я кое-как запенил откосы, приклеил их к стене скотчем (неэкологичная липучка), чтобы пена не утянула. Потом вместе с тюбиком горчицы из холодильника, приложенным к носу, я пошел наружу за бабушкой. К погребу. Никаких пауков под ногами не было. Но трава всюду подозрительно шевелилась.
Тут она спохватилась:
— Погоди, у меня же доставка днем запланирована. Хочу, чтобы ты просчитал маршрут во вторую руку.
— Я, если честно, так себе логист.
— Включи свой ИИ.
— Ты не любишь, когда я подключен к метакортексу.
— Да врубай на всю катушку, перетерплю! А то ты какой-то бледный и вялый. Пока еще не поздно, проверь мои расчеты. В погребе ловить не будет. — И она протянула мне тетрадь, а сама взялась за вышивку.
Я нащупал мысленно этот тумблер у себя в височной доле.
И щелкнул.
Снова заработали нейроимпланты, и вирт-линза вернула мне привычное многомирие.
Я потянулся в метакортекс, и запустились опять отложенные задачи, параллельные потоки: практика в банке, курсовая по юриспруденции, взаимный нейрообмен ощущений «здесь и сейчас» с Викой, продление визы на Луну, выбор будущего майнор-курса: хочу ли я заниматься правовыми вопросами корпораций, обретающих самосознание, или меня больше интересует, кошерен ли выточенный принтером ломтик бекона, идентичный до молекулы куску из настоящей свиньи?
Мое внимание раздробил ИИ. И по кусочку, в своей оправе, усилил и направил на миллион прочей ерунды.
Нервная система привычно расщепилась на автономии, безопасно перенося и эйфорию нейровстречи с девушкой, и стресс от подготовки к экзамену.
Как славно снова прийти в себя, растворяясь в данных! И ощутить себя сразу во многих местах, присутствовать везде, где мне хотелось.
Я спохватился. К делу! Открыл тетрадь бабушки. Писала она на разлинованной бумаге шариковой ручкой.
ИИ в моей голове легко расколол почерк, заодно выдав диаграммы ее настроений и временные метки (когда и что написано), особенности груза, доставку которого заказала бабушка, строчки координат, расчетную орбиту… Я связался по нейронету с оператором. Мне ответили: «Служба доставки Роскосмоса на связи».
Через десять секунд я понял все.
— Бабуль. Ты заказала доставку астероида.
— Ну да.
— Доставку на определенную точку в небе.
— Именно так. Здорово же, что наше космическое такси стало обслуживать и простых граждан, да? Только согласовывать это с инстанциями та еще морока! Утильсбор за новый астероид, это раз. Взнос за расчистку космического мусора, это два. Три: пошлина для внесения движимой-недвижимой собственности в реестр орбитальных объектов. Дальше: оплата за превышение габаритных характеристик…
Я попытался сделать вид, что не удивился.
— Подожди, давай по порядку. Я скажу, что я понял… Он захвачен из межпланетного пространства, отбуксирован на орбиту, развернут реактивными приводами для коррекции ориентации — той стороной, которую ты наметила в спецификации. Аренда приводов на полгода. На астероиде установлен комплекс неких передающих устройств в соответствии с твоей инструкцией. То, что ты в тетради называешь… э-э… лебедкой, да?
— Очень хорошо. Площадь поверхности совпадает с тем, что я просила? Сверься. Мне могли втюхать кусок не того сорта.
Я нашел пометку на полях и сравнил с данными службы доставки.
Северное полушарие астероида должно быть не меньше сорока соток, южное — не меньше пятидесяти. Допустимое среднеквадратическое отклонение фактической формы от идеальной сферы… плотность, содержание железа, наличие запасов льда не менее…
Я перечислял параметры.
Она кивала, не отрываясь от вышивки.
— Еще на астероиде доставщик оставил твою катушку с тросом из исключительного материала, так?
— Твой ИИ прекрасно фурычит, внучок. Теперь отключай! Внизу ты мне нужен на своем родном ресурсе. Оставь только смарт-зрение, там темно. Как хорошо, что родители тебе сделали минимальную геномную коррекцию.
— Зачем тебе астероид, бабуль?! — Я все-таки не выдержал.
— Как буек.
— Чего?
— Буек. Пойдем покажу… Ты такой забавный, когда без ИИ говоришь…
Я потянул за железное кольцо, и косой люк в основании избы распахнулся.
— Подай руку. Зачем мы с дедом придумали такие высокие ступени? Теперь только кряхтеть. Молодые мы были, дураки, в будущее не смотрели.
Мы медленно спускались в темный погреб. Пахло душной землей.
Почему все самое загадочное всегда находится у тебя перед носом и ждет, когда ты созреешь? Почему я никогда толком не вникал в ее жизнь?..
На ходу бабушка поворачивала ко мне банки солений, какие-то сушеные веники на стеллажах. Она хвасталась очень старыми штуками из дачной жизни. Вроде швейной машинки «Зингер», которой штопала ленту для штор. Или покоробленными от влаги конвертами с винилом Тома Джонса и Мирей Матье от прапрабабушки — из советского журнала «Кругозор». Проигрыватель винила, правда, уже не работал. Бабуля сказала, что иглу звукоснимателя украл один хулиган-муравей…
Мое смарт-зрение тем временем выхватывало стайки муравьев на земляных стенах. Размером от нескольких миллиметров до мизинца.
— У них жвала блестят.
— Не жвала, а мандибулы. Блестят, потому что железные.
Бабушка вела меня поразительно удлиняющимся коридором. Ее погреб смело можно было переоборудовать в бункер.
— А почему железные?
— А они так решили и подковались. Железом удобнее орудовать… Прогресс у них тоже на месте не стоит.
Мы вошли в расширение тоннеля. В центре стоял ее старый туалетный столик в скандинавском стиле и мягкий пуф.
— Это и есть мой Центр управления полетами, — сказала не без гордости бабуля.
Вместо зеркала с подсветкой во что-то вроде багета был заключен экран из хроматофор. По нему что-то транслировалось.
Пол был земляной. Только деревянный трап вел обратно и дальше, к неясным глубинам дачного участка. Освещение давали китайские игрушечные кристаллы и две лава-лампы в кровле, все на старых кремний-углеродных аккумуляторах. В моем детстве мы с бабушкой выкладывали ими узоры и буквы.
В пестром свете я различил цветы, рассаженные в земле по одиночке.
Я не удержался, включил внутренний резерв ИИ (остальное отрезала от меня толща земли), и ИИ сразу заявил через меня:
— В искусственные цветы вмонтированы диффузоры для выстраивания химической архитектуры.
— Очень хорошо, внучок. ИИ визуально соотнес все это с базой данных. Читаешь как по бумажке.
Она язвила. Мне стало стыдно. Я бы сам ни за что не догадался.
— А ну-ка: для чего нужна эта архитектура? — спросила бабушка, чтобы я объяснил сам себе.
— Управление насекомыми. Для каждой колонии разработана специализация. Первичные феромонные метки дают оперативные команды: беги, неси, режь… Вторичная архитектура позволяет менять глобальные задачи. Синтез органических веществ происходит в устройстве цветов, где микроэлектроды стимулируют жуков-пауссинов, известных как паразиты муравьев. Оперирование железами пауссинов и искусственное выделение летучих веществ влияют на общее и частное поведение миллионов муравьев в округе.
— Великолепно! И не только на них. Спроси, внучок, у этой штучки в твоей голове: на что опирается в анализе ИИ?
— Передовые исследования в области биотехнологий, сетевые фрагменты из популярных ресурсов, еще какие-то книжки…
— «Какие-то книжки!» Давно ли ты читал художественную литературу, мой внук?
— Я не читаю, ты же знаешь. Времени мало. ИИ запитывает мне в кору мозга понимание нарративов и семиотические цепочки для быстрого распознавания контекстов. А я могу высыпаться или заниматься поточными процессами.
— И очень зря! ИИ читает вместо тебя, а должен ты. — Бабушка была недовольна по-настоящему. — Ты не знаешь рассказа Шекли «Благодать». Там в последней апокалиптической битве сходятся силы ада и силы роботов, которым приказы отдают люди. Роботы все-таки побеждают. На поле брани из неба к покореженному металлу спускается Благодать. Только растерянный связист рапортует в штаб: «Они поднимают роботов в небо, сэр, они уходят…» Вот и все. Понимаешь? Должен читать ты, а не ИИ. Сто лет назад я впервые перевернула страницу, где в заголовке отбито было: «Звездолет». Плохого не посоветую…
Я видел у нее в спальне эти стеклянные шкафы с прогнувшимися полками из ЛДСП. Желтая бумага. Претенциозная тяжесть больших букв, выдавленных на пахучих форзацах. Какой нерациональный источник информации. Какая нагрузка на глаза и позвоночник. Какое жесткое требование к тотальному вниманию: едва переключаешься на фоновые задачи — и книга тут же превращается в кирпич макулатуры.
Книги бабушки как контент проигрывали по всем фронтам нейростриму. Передача опыта и ощущений из мозга в мозг, в обход органов чувств была куда современнее, ближе, быстрее, круче! Я знал это точно, но не спорил.
Пусть бабушка воплощает дальше свою роль наставника.
— На уровне чистой науки в литературе нет никаких откровений, — подслушала она мои мысли. — Как будто одна забава от моделирования условностей. Но сама мечта, внук! Стремление, глубокий взгляд в то, чего нет, развертка фантазии… Это прививка детства. Эта фантазия — как стволовые клетки для омоложения. Только вслушайся! — Бабушка подняла палец. — Марсианские хроники. Шаи-Хулуд. Космический корабль «Иггдрасиль». Препараты-антиевклидики, чтобы клонированный ископаемый вампир не боялся линий и углов — крестов!.. Гиперболоид инженера Гарина. Абсолютное оружие… Это и есть то пламя, которое заставляет меня каждое утро вставать, идти поливать сад и заботиться о своих малышах.
Я не понял, что она имеет в виду. И мой ИИ сейчас ничем не мог мне помочь. Кроме набора ссылок на тексты и текстовые интерпретации этих текстов…
— А теперь посмотри на эту штуку.
Бабушка достала из передника спицы и пяльцы для вышивки, с которыми я видел ее неразлучно последние пятнадцать лет. И только сейчас, в неверном свете подземных кристаллов, в окружении сырой почвы, корней деревьев, муравьев, пауков, червей и прочих обычных суперсуществ, я понял.
Не вышивка у нее была натянута в «пяльцах». Бабушка вообще никогда не вышивала. Любой наблюдательный человек из ее поколения сразу бы заметил, что хозяйка вышивку выставляет на обозрение, вешает в рамке на стенах, укрывает ею диван, одежду украшает, в доме должны быть ее следы…
Но в руках бабушки, заключенная и натянутая в «пяльцах», была чувствительная мембрана. Сверху ее покрывал слой хроматофор — светящихся органических клеток — как и на самодельном мониторе. По этой мембране бабушка близоруко водила «спицами». Всегда, сколько я ее видел. «Спицы» оказались не чем иным, как манипуляторами. Их касание вызывало не только вибрацию мембраны, но и отклик хроматофор определенного цвета. С обратной стороны мембраны торчал пучок нитей, бабушка подключила его в порт монитора. Потянув «пяльцы» к себе, установила натяжение…
Эта штука, «пяльцы» и «спицы», была контроллером. Бабушка с его помощью подключалась к ЦУПу и отдавала команды миллионам насекомых.
— На экран, внучок, на экран! Они скоро станут невидимы…
Теперь я увидел лохматые парящие шары в небе над дачей. Знакомая картина. Их вывел мне вчера бортовой компьютер мультикоптера, когда я подлетал к деревне. Изображение было в сто раз хуже, чем на вирт-линзе в моем глазу, — что взять с хроматофор! Но я разобрал.
То ли надутая лягушачья шкурка, то ли комок паучьих нитей, проклеенных секретом тли и муравьев… Шар раздулся, парил, потешный и несопоставимый по размерам с обычным аэростатом. Я бы в жизни не обратил внимания на эту поделку. Наполненный гелием, он поднимал в небо стеклянные сферы.
— И гелий ты тоже добываешь у себя в деревне? — Мой голос истерически повышался. — Из конского навоза, бабуль?!
— Нет. Его я покупаю баллонами у завода.
— Голова кружится.
— Потому что не можешь отсюда убежать в виртуальность. Смотри, как устроены сферы. Внутри них водоросли, на солнце они продуцируют кислород. Еще немного воды, немного почвы — и мои муравьи-астронавты.
— Они же не выйдут в космос. У них тяги не хватит.
— Какой ты у меня умный! Они долетят сейчас до пересадочной станции. Трос из улучшенной паучьей нити из улучшенного мною спидроина («лебедка», помнишь?) уже спустился с поверхности моего астероида-буйка на промежуточную стратостанцию. И продолжает спускаться через нее на мой участок. Это как управляемая посадка первой ступени… Буек-астероид, находясь за геостационарной орбитой, натягивает трос. Стеклянные сферы будут прикреплены к тросу в верхних слоях атмосферы. Далее их потащат рычаги-перехваты, я сшила их из мускульной ткани створчатых моллюсков. Завтра покажу, но учти, это зрелище не для брезгливых. У нас в НИИ колдовали так: миллиамперы подаются на нервное окончание этих моллюсков, а усилие мышц на схлопывание створок ого-го. С таким КПД только в космос. Когда рычаги станут неэффективны из-за холода, подключатся мои жуки-бомбардиры… и далее…
— Подожди! В голове не укладывается. Это какая длина должна быть у троса, если он достает с астероида до Земли?
— Сто пятьдесят тысяч километров.
— Твои пауки столько наплели?!
— А чем еще в деревне заниматься?
— Но это же… это много…
— Ну, у них было почти пятьдесят лет на нити. Хотя и не сразу вышло.
— А жуки, моллюски…
— Жуки-бомбардиры — те еще проглоты, крыжовник у меня в палисаде жрут! У них внутри такая химическая смесь варится и выстреливает…
— Бабуль! Я не о том. Ты как до этого дошла?!
— Я сказала тебе про книги.
— Нет! Я имею в виду… Ты как это все рассчитала? Это самодельный орбитальный лифт! Я такие стартапы видел в Зеландии, в Японии… Роскосмос собирал ствол из углеродных нанотрубок. Там поколения ученых работали!
— И я семьдесят лет не чай хлебала в биолаборатории. То, что космический лифт способны построить государство или корпорация, — оно понятно. Но интереснее же делать самому, правда? Своими руками, своей кумекалкой. Посмотри на стены…
Они кишели муравьями.
Остатки моего ИИ, не пробивающегося до спутников из-за толщи земли, тщетно пытались найти закономерности в хаотических волнах насекомых, в пульсации стен…
— Есть колонии, работающие на окраине участка и, скажем честно, углубляющиеся не в мои земли… Они добывают кислотой и огнем железо из руды и тащат сюда. Есть те, что полируют стекло, а вон те укрепляют мандибулы и экзоскелет для пауков — моих старших астронавтов. Стеклянные сферы, отправленные по тросу к астероиду, распадаются там на свои составные части — на полусферы. С помощью жуков-бомбардиров, которых я использую как пирозаряды. Один жук — один рывок. Полусферы рассеиваются плотно по поверхности, крюками впиваются в реголит. Пауки поднимаются вслед за муравьями. С баллоном кислорода на легочной книжке, в стеклянной маске на глазах и на рту. Они регулируют свой метаболизм, но все равно быстро замерзнут в космосе. Поэтому у каждого есть и химический нагреватель на тельце, и гель-обтекатель в роли скафандра. Закрой рот уже, внучок.
Я закрыл рот.
— Это не я изобрела, а один выдумщик в двадцатом веке. Я зачитывалась им, когда уставала в микроскоп глядеть. Пауки с муравьями, преодолев всю эту немалую дистанцию, смонтируют перемычки между полусферами, барометрические шлюзы, чтобы соединить все полусферы в общее пространство. Я продолжу переправлять вверх муравьев и почву. Увы, тонны земли не поднять моим способом, а денег на ракету у меня нет! Но мы разработали технологии для улучшения свойств реголита и посадки некоторых культур. Мы добуримся до льда, ведь астероид внутри исполосован льдом, а это вода. Во второй части экспансии, — деловито продолжала бабушка, — я планирую поднять такой лишайник в кислородной защите, который покрыл бы полусферы и принял бы на себя ударную дозу радиации. Под ним легче растить жизнь.
Я почувствовал, как впервые за год мое внимание единым лучом устремлено только к одному предмету. Возможно, из-за погреба, который стал камерой депривации.
Бабушка сидела за светящимся органическим экраном. Ее «спицы» отбивали что-то по «вышивке» внутри «пяльцев», по мембране контроллера.
Вокруг нас мыслительным облаком вихрилась мириада насекомых. Я впервые за долгое время здесь и сейчас жил, затаив дыхание.
И тем не менее: все, что бабушка говорила, обитало лишь в моем воображении, созданное из ее слов. Казалось, стоит подняться наружу, под свет солнца, — и мир станет прежним. Видимость утвердится, тайное исчезнет, а ее речи окажутся розыгрышем…
Деревенские меня и не так дурили.
— Как твоим астронавтам поддерживать связь с ЦУПом? Ты же должна направлять их через летучие вещества, через насекомьи знаковые системы?
Я искал что-нибудь, что она не предусмотрела в своей миссии.
— Муравьи овладели радио. Металлические штырьки у экипажа наверху — это не дополнительные усики или что ты там подумал. Это и есть антенна, вживленная в мозг. Сигналы принимает от спутника-ретранслятора. Когда связь прерывается из-за сильной магнитной бури на солнце, то непосредственный приказ они получат от пауков.
— Ты не шутишь?
— Мои пауки разумны.
— Как тарантулы Силиконовой долины? Ты видела те вирусные ролики в Сети?
— У моих пауков сложных микросхем в мозгу нет. Только геномная редакция и череда инструкций… и хорошее воспитание.
— Но — как?!
Бабушка вытащила из «вышивки» «спицу».
— Ты не помнишь уже, конечно. В детстве ты игрался с этим же паучком, который сейчас завис на геостационарной орбите и расчехляет жука-бомбардира. Чтобы тот выстрелил пирозарядом, придавая пауку тягу. Ты не боялся моих малюток, когда был… — она хотела сказать «обычным человеком», но вовремя спохватилась, — когда еще не модернизировал себя. Я учила. А ты с азартом пытался пальчиком или прутиком цепляться за паутину на балясинах. Так тонко, так легко, будто ты сам паучок. Будто имитируешь биение мухи или танец-песню другого паука.
Я что-то начал вспоминать.
Игры с «малышами», родные яблоки, жгучая крапива, мокрый язык соседского пса, и вот уже мы убегаем от задорной поливалки… Все это слилось для меня в один вечный-теплый-летний день детства.
— Паутина — продолжение нервной системы паука. Нам не дано ее обмануть. Мы выдаем себя с первой же микросекунды прикосновения. Но я сделала такие ретрансляторы мелкой моторики, которые переводят человеческие команды на вибрационный язык пауков, а тот отбивается наверх по радио. Отклик я получаю визуально через хроматофоры. В идеале хотелось бы вибрировать команды самим тросом орбитального лифта, но частота такого сигнала и постоянство генерации мне не по зубам. Так что только радио…
— И ты будешь обживать астероид? Это и есть твоя пристройка к даче и твой сад, на котором стоит умчаться от ИИ?
— Ага.
— Ты все-таки настолько серьезно веришь, что сильный ИИ попытается свести мир к «жесткому диску»?
— Ну мы же пытаемся мир приспособить под себя. Человеку всюду удобно ходить, летать и плавать. Ты сам прислал мне открытку с бизнес-лаунжем на Эвересте. Или ту обзорную капсулу-отель с кофемашиной и панорамным видом внутри исландского вулкана. Вот и сильный ИИ будет под себя менять среду обитания. Это жизнь. А ты не прав, когда говоришь, что я смогу «умчаться».
— Почему?
— Это все, — бабушка обвела «спицами» погреб, — только оболочка. Земная natura не приспособлена выходить в космос. Такую страшную тяжесть, как твоя бабушка, никакие самодельные стратостаты, лифты и прочие биокорабли не поднимут на орбиту. Я вообще-то грузовую доставку Роскосмоса оплатила, если ты забыл. Природа может только бросаться спорами, переносить бактерии, распылять секрет. Но у нее нет направленного двигателя, развивающего космические скорости.
Я понял, что сейчас она это скажет. И я окончательно буду приговорен к ее мечте, хочу я того или нет.
— Движок — движуха — дело молодых. В центре астероида мои малютки, когда ты будешь готов, на последнем этапе стройки, выточат полость. Для фотонного двигателя или импульсно-плазменного. Ну или чего ты там пожелаешь. От тебя понадобится только подходящий по характеристикам движок, транспортировка его с земли и забота о моих малышах. Ускорение подбирай не настолько бешеное, чтобы не дай бог не сорвать и не испепелить мой сад на поверхности астероида. Это все-таки дача, а не гоночный болид. Тебе есть о чем подумать. Вместе с ИИ.
— Бабуль. Такая ответственность… И потом, я же, скорее всего, будущий юрист, а не астронавт…
— У юристов тоже бывают дачи.
Мы постояли молча.
В сложнейшем течении муравьев я наблюдал обработку и передачу информации. Мозг каждого из них был логическим вентилем. Информация по живой волне колонии распространялась химически и не так быстро, как лазером или оптоволокном. Но в ее неспешности, в наглядной витальности и сцепленности чувствовался характер моей бабушки.
Эти малыши и были ее процессором. Они рассчитали по ее запросу все составляющие космического лифта. И теперь бабушка доверяла их мне в наследство.
Я буду не только смазывать бабушкиной масленкой петли калитки. Не только опрыскивать яблони и поливать клумбы. Я еще буду спрашивать у пауков в скафандрах, парящих на астероиде, который на привязи длиной в сто пятьдесят тысяч километров: не проголодались ли там муравьи? Не спеклась ли на солнце питательная гидропоника? Нет ли психологической напряженности в коллективе?..
Бабушка поискала в ящиках туалетного столика. Вынула стопки рукописных тетрадей, которые заполняла десятилетиями дачной пенсии в свете хроматофорного экрана.
Инструкция к ее умным малышам. Инструкция по эксплуатации космического лифта. Выкладки по сопромату насчет паучьих нитей. Борьба с аварийностью. Меры против радиации. Указания по обживанию «буйка» — и потенциальному полету…
— Ты уверена, что я разберусь?
— Я даже записала тебе видеоуроки.
— На что?
— На дедушкину камеру. Знаешь, там, на книжном шкафу, есть коробка с кассетами. У них еще по две шестеренки…
— Mini-VHS, — дошло до меня.
Подниматься по этой неудобной лестнице наверх из погреба было вдвойне тяжело. Мы хохотали и хохотали…
Снаружи я увидел это.
Я даже забыл включить свой ИИ.
В палисаде, в монтажный проем внутри неровной бетонированной площадки, спускался паучий трос. Многожильное плетение усиленной паутины от эволюционировавших благодаря процедурам бабушки пауков. Я заглянул внутрь. Пугающее мельтешение. Я инстинктивно отпрянул, но заставил себя снова взглянуть. Они в идеальной командной координации натягивали и перевязывали земной кончик троса через систему крюков и блоков.
Все произошло в точности по расчетам бабушки. «Лебедка» на астероиде спустила трос сверху вниз. Ее гелиевые шары поднимались до определенной высоты, а на границе воздушной и безвоздушной сред подключались мускульные рычаги моллюсков, пирозаряды из жуков… и далее, далее… Мне следовало изучить все ее записи, чтобы понять, как это происходит.
Я задрал голову, и даже солнце в зените не отбило мое внимание.
Трос тянулся прямо на участок моей бабули высоко из неба, из какой-то лобачевской дали.
— А если его порвет какой-нибудь аппарат?
— С этого дня моя дача состоит в реестре особых объектов. Закрепленный за мной участок неба ограничен для полетов.
— А космический мусор? Не ударит по тросу?
— Слава богу, его разгребают с каждым годом все тщательнее международные коммунальщики.
— Это поразительно. Бабуль, ты вообще гений?
— Деда бы разъяснил тебе, какой я гений! — съязвила бабушка, закряхтела, усаживаясь на скамью. — Такая растрата паучьей нити, километры перебора.
— Почему? — тупо спросил я.
— Лифт надо возводить из экватора, путь на орбиту там короче. Сама задумка банальная. Ее искупает только моя старательность. Вот дед действительно мог. Он бы создал грибницу со свойством антигравитации…
Голова у меня закружилась, в глазах заплясали белые пятна. Я присел рядом с ней, и заботливая рука подала мне термос и похлопала по плечу. Чай с шалфеем.
В примятой траве у своей ноги я увидел победный танец паука — того самого. Я даже не дернулся. Паук принес мне оброненную где-то перчатку, этот модный защитный гаджет от утечки нейронной эмиссии. И теперь отплясывал рядом. Весь он был как кисть homo sapiens.
Непрестанно творящая рука, протянутая ко мне, словно для того, чтобы вытащить меня в космос по-другому. Не искусственный интеллект — рука земного собрата.
— Бабуль. — Я опять принялся за свое инфантильное нытье. — Ты приговариваешь меня к тяжелому наследству. Ты просишь от меня ювелирной точности. Я должен оборудовать твое детище двигателем, и это как минимум недешево! И должен вникнуть в твои инструкции…
— Да. И еще следить, чтоб решались конфликты с другими! Знаешь, как, бывает, из лесу дикие термиты прут? — Она потрясла кулаком.
— Я же не ученый, как ты. Мир очень сложен, у меня столько путей… Я даже не знаю сам, что я должен делать. С чего начать. Как выбирать!
— Знаю. Я же беспокоюсь не только за свою дачу. В конце концов, это просто место, хоть и обжитое. Я за тебя беспокоюсь. И поэтому мои малыши о тебе позаботятся.
Так это не я принимал тут наследство, эстафету продолжателя игры. Это меня принимали как наследство — ее паучки.
Через несколько дней мы снова уселись пить чай на террасе.
Балерина, выведенная на чашке искусной рукой художника, по-прежнему надменно косила на меня глаз. Блины были божественны. И абрикосы продолжали падать под действием гравитации…
Но теперь все стало по-другому.
Ночью я должен улететь домой. Меня ждало привычное расщепление и разброд в потоках данных.
— Не забывай, что лифт — это моя интеллектуальная и земельная собственность. Юридические преткновения о ее движимости-недвижимости обсуждаются с моим юристом, — напоследок наставляла моя деловая бабуля. — Получишь диплом, может, и заменишь его… Что еще? — Она встала из-за стола зевая. — Ах да. Мне пора на боковую. Варенье убери в холодильник. Эти лекции утомительны. Аж язык заплетается…
Она обняла меня на прощание, собрала на жостовский поднос чайный сервиз, которому сто сорок один год, и ушла в избу.
«Пяльцы» со «спицами» остались на столе.
Паук расторопной кистью, как рука картежника, пробежал по зеленому сукну скатерти и положил на «пяльцы» педипальпы, словно готовясь барабанить.
Я ударил «спицей».
Загорелись крохотные точки на «вышивке».
Паук задумчиво отбил триоль.
— Бабуль! Кажется, он мне что-то сказал.
— В любом случае будь вежлив. Его вообще-то зовут Шарль.
Я открыл в памяти записанный за минуту благодаря ИИ бабушкин самодельный русско-паучий словарь. Цветные узоры и тонкие вибрации. Я уже жалел, что не выучил его своим усилием. Мне не хотелось делиться с нейроимплантами тем, что оставляет мне бабушка. Оно вдруг стало очень личным и очень важным.
Но мой ИИ был включен. Все-таки со мной пыталась связаться из города Вика, и курсовая требовала проверки, и под периферийное внимание просилась актуальная лента новостей, и еще был важный-важный контент…
Я отбил «спицей» простую фразу, ошибившись дважды и продолжив ориентироваться по узорным вспышкам.
Шарль вежливо переспросил.
Я представился.
Он сказал, что приятно.
Я спросил…
Нейронет попытался влезть в мою голову. Вирт-линза, скучая в монотонности застывшей сцены, вывалила мне ворох данных о собеседнике. ИИ спрашивал: можно ли раструбить на весь мир, отправить нейрострим в Сеть, показать это чудо на ножках? Я отмахнулся. Обонятельная присадка разложила воздух на тысячу компонентов. Нейроимпланты, не получая запросов, стали впадать в спящий режим.
Я сидел лицом к лицу с Шарлем.
Он сказал.
Я сказал.
Он сказал.
Скрипнула бабушкина тахта.
— Не забудь запереть калитку на ночь! — крикнула она из спальни. — Соседская лайка может метнуться да порезвиться! А мои малыши этого не любят. Могут в шутку и наверх потащить.
Потом я услышал, как она засопела.
Потом я уехал. И дела меня все-таки настигли…
Но этот вечер на даче не исчез, не истек, а продолжал тянуться-виться, как легкая и прочная, неподдельная, паучья нить.
