Ступень. Еще одна. Еще. Вздох.
До квартиры еще два пролета, но я сползаю вниз по стене на лестницу. Все. Хватит. Не могу. Ужасный день, ужасная неделя, ужасная жизнь.
День и ночь, день и ночь четыре месяца подряд я стирала глаза о ноты, пальцы о клавиши. Грезила этим Шопеном, гоняла ноктюрн по кругу в плейлисте, играла на каждом фортепиано, которое было под рукой. Чтобы что? Чтобы сегодня мне вручили отвратительное: «За искренность исполнения». И я бы, может, пережила, но дернул меня черт услышать, как с моим педагогом беседует какая-то дама из жюри. Всех похвалила, всех разжевала, а про меня только скупое: «Не доросла еще, не так прочувствовала».
Руки потряхивает. Откуда она знает, до чего я доросла, а до чего нет. У меня мамы в зале не было, потому что она в больнице вторую неделю борется с пневмонией, отец на очередной вахте, и его снова месяца три не обниму, а я, видите ли, не так прочувствовала.
Никогда еще желание бросить что-то на полпути не было настолько сильным. Ладно бы просто конкурс — нам руководство ясно намекнуло: если будет что-то хоть немного похожее на проигрыш, на отлично сданный экзамен можете не рассчитывать. «За искренность исполнения» как раз то самое немного похожее. Погано. В горле стоит дурацкий ком, который никуда не желает уходить. Я сама не замечаю, как по щекам начинают катиться слезы. Иногда бывают такие моменты — надо поплакать, и все станет хотя бы на капельку лучше. Ни гримас отчаяния, ни всхлипов, просто слезы. Текут сами, как кровь по венам. А я тем временем рассматриваю подъездные стены.
Штукатурки скорее нет, чем есть, и надписи. В какой-то момент немногие неравнодушные бросили попытку достучаться до молодых вандалов, и теперь наши стены местная выставка Ван Гога. Или стена во «ВКонтакте», потому что разных посланий на ней больше, чем художеств.
Среди однообразных рожиц, сердечек и «здесь был Вася» взгляд цепляют другие, непохожие на типичные пару рисунков и подписи к ним. Они расположены совсем низко к ступеням, явно с расчетом на то, что их никто не заметит. Портрет женщины, под которым выведено «А. Г. М.» и который я точно где-то видела, и роза. Нарисованы не дешевой краской, а перманентным маркером. Так долго рассматриваю портрет, что не замечаю, как дорожки слез высыхают. Красиво. Не любитель — профессионал старался, только почему же такое искусство в каком-то замызганном подъезде на стене.
И тут же абсолютно детское шкодливое желание заставляет меня вынуть пенал, взять ручку и вывести на стене под рисунками «Да у нас тут Третьяковка» со смешной рожицей. Подумав, приписываю: «У тебя талант».
Осматриваю свое творение, еще раз разглядев портрет и розу, и, довольная шалостью, топаю на свой этаж.
Ком, стоявший в горле после выступления, куда-то пропадает.
Теперь каждый раз, проходя мимо стены, оглядываю ее на предмет новых рисунков или подписей. Что-то мне подсказывает, что автор красивых рисунков ответит, поймет, что я писала именно ему. Чутье не подводит. На третий день в ответ на мое послание появляется скромное «спасибо» с красивым фениксом рядом. Разглядывая каждый штрих изображения, я думаю, что эта переписка на стене — что-то такое тайное и сокровенное, касающееся только нас двоих — меня и человека, которого я совершенно не знаю. А еще что это очень интересно — писать кому-то, кого ты даже не видел в глаза, и получать ответ. С мыслью о том, что это уже настоящий вандализм, достаю ручку и рисую кривое сердечко с подписью: «Это тебе».
На свой этаж я поднимаюсь с мыслью о том, что мне теперь очень важно, чтобы завтра на стене появился ответ.
Переписка идет уже неделю. Изящные наброски моей собеседницы (нет у нас таких талантливых мальчишек в подъезде, я бы знала) с короткими подписями чередуются с моими каракулями и комментариями. Забавно, как простая шалость перетекла в милую такую традицию. Мы не спрашиваем друг у друга имен, номеров квартир и телефонов. Так интереснее. Как кинуть монетку в море и верить, что обязательно вернешься в это место. Переписка на стене как-то сглаживает дни без мамы, и папа звонит чаще. Все хорошо. Только за инструмент не сажусь. Не тянет как-то.
Другом по переписке оказывается девочка с пятого этажа. Возвращаясь со школы, я замечаю ее, сидящую на корточках и выводящую маркером на стене очертания новой картинки. Я подхожу ближе, а она словно не замечает, полностью погруженная в процесс рисования. На стене медленно появляются очертания какой-то фигурки. Это человечек, сгорбленный и обнявший свои коленки. И такая невыразимая тоска сквозит в этом рисунке, что я в который раз удивляюсь, каким же талантливым художником является эта девочка. Она заканчивает и смотрит на меня так, будто совершенно не удивлена моему появлению на лестнице. Она улыбается.
— Я знаю, что это ты мой друг по переписке.
Странно, но меня резко смущает та уверенность, с которой она произносит это.
— Откуда?
— Почувствовала. Меня, кстати, Саша зовут.
Мы смотрим на человечка, нарисованного на стене. Он смотрит куда-то наверх, аккурат на феникса, нарисованного над ним несколько дней назад. Надписи только подходящей не хватает. Смотрю и вдруг понимаю, что хочу написать. Я достаю ручку и вывожу под человечком: «Рожденный ползать — летать не может». Сегодня в школе читали. Саша меня не останавливает. Лишь когда я убираю ручку, она поворачивается ко мне и пристально смотрит.
— Я обожала рисовать, но терпеть не могла художку, — неожиданно начинает она. — Столько нервов, столько потраченного времени, чтобы тебе сказали, что ты середнячок, и убили все желание заниматься дальше.
— Знакомо.
— И я бросила. А потом жизнь повернула все так, что я лишилась своего главного инструмента.
И только сейчас я замечаю — вместо правой кисти из-под рукава Саши виднеется протез. А Саша продолжает:
— Когда я поняла, что ничего не изменится, первой мыслью было: «Как же я теперь буду рисовать?» А я к тому моменту не брала кисть уже год. После выписки и до получения протеза училась рисовать левой — через силу и отвращение к любой кривой линии, просто потому что чувствовала: рисовать — значит не сдаваться. А потом я увидела твою подпись к моим художествам на стене. И это была как точка — я действительно все делаю правильно. Спасибо тебе.
Она вдруг садится перед человечком и замазывает вторую часть цитаты из Горького, а вместо нее что-то пишет маркером. Саша заканчивает и отходит от стены, а я читаю: «Рожденный ползать когда-нибудь смастерит себе крылья».
Что-то внутри меня переворачивается, и на мгновение мне кажется, будто я все поняла. Меня тянет расспросить Сашу обо всем: где она учится, как давно рисует, что случилось с рукой и еще много о чем, но спрашиваю я даже для себя совершенно неожиданное:
— А кто эта женщина? — И показываю на портрет с подписью «А. Г. М.», с которого началась наша переписка.
Саша долго смотрит на женщину, словно вспоминая, а потом уверенно отвечает:
— Это Александра Муравьева, жена ссыльного декабриста. Это она привезла пушкинское «Во глубине сибирских руд…» туда, в Сибирь. Она прожила недолгую, но такую яркую жизнь, была невероятной женщиной. Когда жизнь буквально висит на волоске, даже самые отважные опускают руки хотя бы на мгновение. А она не опускала до самого конца.
Я вспомнила, где видела ее портрет — в учебнике истории. И пока я раздумываю над последними Сашиными словами, моя собеседница буквально исчезает. Я прихожу в сознание, услышав хлопок двери несколькими этажами выше. Стою еще минуты три у стены и ухожу к себе в квартиру. Почти с опаской смотрю на фортепиано и все же пододвигаю стул.
Через силу. И только тогда все будет не зря.
Как-то все налаживается. Маму выписывают без осложнений, папа обещает приехать раньше, а музыкалка уже не выглядит как самое отвратительное место в мире.
Но гладко ничего никогда не бывает. Наша с Сашей переписка на стене прекращается. На ее последний замысловатый набросок я пишу свой юз в ВК и почему-то немного удивляюсь, увидев ее в запросах в друзья. Саму Сашу я больше не встречаю. Ее фотки в соцсети намекают на ее переезд в другой город.
А стену нашу все-таки перекрашивают. Когда вижу ее, абсолютно чистую, что-то обрывается. Это хорошо, что я во время очередного созерцания, ведомая необоснованной паникой, сфотографировала всю нашу переписку. И все равно больно до злых слез. Но потом я замечаю. Либо не заметили, либо решили не тратить краски на столь маленький рисунок. Тот самый человечек, нарисованный почти у самых ступеней, и написанная мной и Сашей строчка «Рожденный ползать когда-нибудь смастерит себе крылья».
Не думая ни секунды, замазываю точку в конце кавычек, достаю ручку и ставлю восклицательный знак в конце предложения. Теперь все правильно.
