Рассказ
1.
Не помню, когда и почему спустился в этот бар. БАР. Тут надо бы с большой заглавной каждую букву. Как и было написано на вывеске. Как название болезни. Маниакально-депрессивный синдром. Качели свинга. Виски с содовой, что раскачивают все сильнее, абсент, зеленый дракон, розовый лотос. Джаз и контрабас. Полет и листопад. Кто-то с дебильным упорством маньяка щиплет одну струну, бум-бум-бум, задает ритм всему вечеру, дергает за мой расшатанный нерв… кто-то барабанной палочкой как ножом шинкует капусту… шик-шик-шик…
Не помню, когда и почему. Наверное, просто шел и шел. Каждый выход из дома как последний. Как прощание с городом. Каждый выход дается все труднее и труднее. Просто шел и шел, как дождь, который не собирается останавливаться. Как дождь с пузырями на губах. Лужи в порванных колготках.
— Бум-бум-бум…
Девочка надула губы бубльгумом. Идет понурив голову, рассеянный грустный взгляд. Каблуки на ботиночках стучат «бум-бум-бум». На голове красная беретка. На шее красно-белый шарфик. Рядом парень с рогами на голове. Уже с рогами. Взгляд тоже грустный, но сосредоточенный. Ему тоже плохо, но он еще не потерял надежду. Он ждет сигнала. Ждет знака, хоть какого-то знака. Но девушка уже для себя все решила.
— Шик-шик-шик… — трутся подошвы на туфлях об асфальт.
Сумасшедший бежит с гусыней на поводке. Сам перемахнул через лужу, перепрыгнул через забор. А гусыня боится. И тогда он берет ее на руки. И перепрыгивает с ней и бежит дальше. Несет лохматую белую гусыню, нежно, как невесту или как ребенка. А можно ли кого-нибудь нести на вытянутых руках не нежно?
— Бум-бум-бум… — топают его ноги по воде, поднимая снопы брызг.
— Га-га-га… — гогочет гусыня.
Сумасшедший викинг с топором на той стороне лужи — как на той стороне моря. На голове шлем с рогами. И откуда тут викинги? По каким рекам приплыли в нашу лужу? Неужели зима эта настолько теплая, что даже гуси не улетели на юг? Викинг ходит, размахивает своим топором, будто собирается закинуть его подальше, как леску с блесной, будто собирается поймать на свой топор рыбу покрупнее и сварить уху.
И зачем он только разделся? Зачем измазал свое тело и лицо краской, так похожей на кровь… Кого он только пытается поймать? Может, того гуся? Не от него ли убегал мужик с гусыней на поводке? Не он ли тот, кто наставил парню с девушкой рога? Не она ли та девушка, что наставила им обоим рога? Нет, тут явно должен быть кто-то третий. Быть для полноты композиции. И он, этот третий, не заставляет себя долго ждать. Длинный, долговязый, он проезжает, огибая край лужи, на вихляющемся велосипеде. Прямо по кромке, а потом, увеличивая скорость, мчится на меня, выставив руль как рога.
У него тоже шлем с рогами, и он мчит прямо на меня, опустив по-бычьи голову. Мчит вдоль длинной белой кирпичной стены гаражного кооператива «Килиманджаро». Эту стену за ее длину местные власти хотели включить в памятники ЮНЕСКО и даже собирали подписи для петиции. Но сейчас не до этой истории. Потому что велогонщик, почти сравнявшись со мной, резко берет вправо и сквозь кустарник под крутым углом летит вниз, как лыжник по трамплину. Куда и зачем? Я подхожу и смотрю в бездну, полную вечернего тумана, и вижу мерцающую в траве сквозь листву, как Млечный Путь в дымке, тропку, проложенную шинами его байка. Вот лихач, так рвануть вниз с холма Килиманджаро!..
— Бум-бум-бум, — пульсирует мой мозг, — бум-бум-бум, — бьется жилка на виске.
В любом случае это все, что мне попалось по пути. Мой улов за сегодняшний вечер. Я еще раз отодвигаю ветки кустов, чтобы понять, куда канул велосипедист Не разбился ли он насмерть с обрыва?..
2.
А потом бац — я слышу несколько аккордов на рояле. Пронзительных и нежных. Как теплые капли за ворот рубахи — и по шее. Кто-то взял эти три аккорда. Кто-то взял меня за шиворот и швырнул через дорогу к этому подвалу. Швырнул порывом ветра в ноги сумасшедшего викинга с топором.
И тут взвизг, вскрик, стон за саксофоне. Тоже нежный. Дождь до дрожи. На этот раз нота высокая. Чересчур высокая и, как ни странно, жалостливая. Пронзительная до боли. Но кто-то ведь взял и эту ноту на саксофоне. Взял, как берут сережки, подаренные любимым, прежде чем отнести их в ломбард.
Бар так и назывался — «ЛомБАРд». И это название и музыка из подвала, там, в подвале, не оставляла мне выбора, как заглянуть туда под сумасшедший, словно это кепка поэта над бездной глаз, козырек. Вместо половика перед дверьми натекла лужа. Лежит, охраняет вход, словно мохнатая собака.
Я попытался обойти ее стороной, сесть за столик, прикрыться меню, словно теплым пледом, заказать горячий глинтвейн. Но лужа огрызалась, кусалась, цапнула за ботинок и штанину.
— Что будете пить? — подлетает официант.
— Воду из-под крана, — говорю я.
Я видел — так говорят в западных фильмах. Чтобы не переплачивать за ту же самую воду из бутылок. Каждая бутылка — два часа моего труда. Какой тут глинтвейн. Отмыть бы этой чистой водой покусанную и испачканную штанину.
Потом там играли композицию Билла Эванса «My Foolish Heart» — «Мое глупое сердце». Следом «Осенние листья». А листья, когда они осыпаются, очень похожи на глупые сердца, поверившие осенью в теплые отношения. Затем «Вальс для Дебби». И кто такая эта Дебби. Вот Деззи эту я знаю. Про Деззи Бьюкенен нам все Фицджеральд рассказал в тональности соль-диез. Деззи нежное имя. А Дебби — какое-то дебильное. Не для нее ли играли это низкое и глухое «бум-бум-бум» на контрабасе. «Дебби, дебби, дебби»… и тут же звонкие на пианино «Деззи, деззи, деззи»…
Но почему-то я стал думать про Дебби. Я люблю думать о ком-нибудь третьем. Размышлять, как она сидит сейчас в темной комнате, например. Окно нараспашку, темнота и тишина. Перед ней фотография мужчины, которого, увы, нельзя не любить… потому что он подлец, каких свет не видывал…
Хотя в некотором смысле думать о третьем, незнакомом лице бессмысленно. Как бессмысленно писать и слушать музыку или философствовать.
Но как бы то ни было, растрепанная девушка Дебби сидит в темной комнате. Пытается думать, фантазировать, философствовать на свой лад. Вспоминает, пытается понять, что и когда пошло не так. Думает, когда проще выброситься, когда за окном темно и страшно или когда светло и видна вся высота и бездна… Мечтает, а будет ли переживать и страдать ее возлюбленный. Вот дебильная. Он же подлец, каких еще поискать нужно. И лучше бы ей отвлечься, переключиться на что-нибудь иное. На какую-нибудь музыку. Как переключается с одной композиции на другую — на трио на сцене — контрабас-рояль и саксофон. То контрабас, то рояль, то саксофон…
Сначала на трио Билла Эванса. Затем с трио Билла Эванса на трио Рэя Брауна — «Научи меня этой ночью» («Teach me tonight») и «Не могу не любить этого мужчину» (Can’t Help Lovin’ Dat Man). А затем уже на трио Торда Густавсена «Сверкающие ступни» (Blessed feet) и «Равновесие». Да, иногда бывают такие моменты, когда качели свинга в барной кругосветке ловят точку равновесия. И тебя ослепляют на миг ее сверкающие ступни. Белые и холодные, как звезда, ступни. Такой уж он интеллектуальный, викинги с топором, холодный скандинавский джаз. Впрочем, точка равновесия длится совсем недолго, потому что тут же в игру вступает трио Оскара Питерсона с их незабвенными «Moten Swing» и потом Дюк Эллингтон со своей уже «Прелюдией к поцелую» в тональности ля-бемоль мажор со второстепенными доминантными аккордами. И только он заиграл эту композицию, как ко мне подсаживается пышногрудая девушка с блокнотом. Менеджер, как написано у нее на бейдже.
— Э, теперь ваша очередь! — кричит она мне в глаза своим ярким ртом сквозь музыку.
— Что? — уставился я в ее накрашенные пухлые губы, потому что Джон Колтрейн как раз надувал свои щеки, вцепившись губами в саксофон. Он так надул щеки, что кажется, будто он играет на каком-то другом инструменте, не на том, который используют прочие джазмены, включая трубачей и пианистов. А иначе чего он так надрывается, так рвет жилы.
Это как с трубой Майлза. Так пронзительно и чувственно, наверное, никто больше не целуется со своим инструментом. Каждая нота и каждая пауза пробирают до мурашек.
— Ваша очередь сдавать свои мечты и надежды, — кричит мне девушка в ухо.
— Надежды, — не понимаю я. — Какие еще надежды?
— У нас нельзя так просто сидеть, — терпеливо поясняет девушка. — Это бар «Ломбард», и потому здесь нужно сдавать надежды и за это получать выпивку. Самые сокровенные надежды. Была у вас мечта в юности?
— Мечты, ха, вот удивили. Спрашиваете, была у меня надежда? Давненько ни с кем не приходилось мне говорить по душам…
— Да! У вас есть мечта или надежды? Вы можете ее сдать и спокойно слушать успокаивающую или веселящую музыку и выпить первый коктейль за счет заведения.
— Поэтому ваш бар называется «ЛомБАРд»? — восклицая, капитан очевидность.
А сам потом тяну время и думаю — в чем здесь подвох или изощренный рекламный ход? Первую выпиваешь за сданную мечту, а потом уже без мечты и всякой надежды спиваешься на хер за свой счет. Бухаешь за последние деньги или то, что безостановочно носишь из дома. Не в семью, а из семьи… Хитро придумано.
— Хитро, — подмигиваю я менеджеру. — Мечта, говорите?
В последнее время в нашем городе появилось много странных заведений. Где-то проплачиваешь время, где-то покупаешь вместе с выпивкой собеседника, друга на час, а здесь вон оно че, менеджер… Мечта…
— Да, мечтали вы о чем-то сильнее всего? Кем-нибудь стать или чего-нибудь непременно достичь?
Я стал вспоминать, о чем же я мечтал сильнее всего…
— Да, — подвинулся я поближе к менеджеру, — я мечтал о том, чтобы одна девушка, чтобы она, как бы это сказать, была помягче со мной.
— Как ее звали? — спросила официантка-менеджер с блокнотом, тоже приблизившись ко мне, чтобы сквозь музыку расслышать имя и правильно записать его в блокнот.
— Дебби, — ответил я. — Дебби. Однажды я совершил непростительную вещь, страшную ошибку в отношениях с ней.
— Какую еще ошибку? — быстро записывала мои слова в блокнот официантка.
Или это был заказ?
— Не могу сказать. Иначе она…. Иначе вы запрезираете меня.
— Скажи, скажи… — Любопытство так и распирало мою собеседницу
— Нет, не могу, и не просите, — отодвинулся я резко…
— Ну скажи, пожалуйста. — От любопытства она еще призывнее раскрыла рот и свои пухлые губы.
Я прямо уставился в ее рот, который был совсем близко от меня. Но тут заиграло и запело одновременно пронзительное со сцены. Песня Эллы Фицджеральд.
Если ты слышишь
Песню в блюзовых тонах,
Словно цветок, молящий
О росе,
Это мое сердце поет тебе серенаду,
Моя прелюдия к поцелую.
И
Если ты слышишь песню, что растет
Из моих тихих, нежных причитаний,
Это мое сердце пытается сочинить
Прелюдию к поцелую.
И
О, как сладко плачет моя песня о любви.
По нежности в твоих глазах.
Моя любовь — это прелюдия, которая никогда не затихнет.
Прелюдия к поцелую.
3.
Я врал насчет Дебби, пытался увернуться. На самом деле я мечтал о другом.
Помню, однажды я возвращался с кружка. на который забрел случайно. Кружок, или семинар, вел известный преподаватель университета, звезда лекториев, любимец девушек. Специалист по американской и европейской модернисткой литературе, с утонченным лицом, с черными армянско-еврейскими глазами. Кудрявый, статный, в очках. А в кружке занимались его студенты. В основном, конечно, красавицы-студентки, но и лучшие подающие надежды мальчики в жилетках и с запиханными под них галстуками. И они говорили о литературе. Говорили о литературе, сами одевшись, как на бал. Запихнув жилетки в обтягивающие, как колготки, штаны.
И слова, вечеринка, «Великий Гэтсби», Фицджеральд, Хемингуэй, Фолкнер, Драйзер, Джойс, Стейнбек, «Ночь нежна», «Фиеста», «Праздник, который всегда с тобой», вертелись, кружились где-то под потолком, как цветомузыка. Как блестящие надувные шарики. Мне хорошо были видны эти разноцветные блестящие слова со стремянки в углу комнаты.
Я, в рваных грязных джинсах, забился в самый угол, забрался на стремянку, точнее сел на самую низкую ее ступень, чтобы меня не было видно. Чтобы не отсвечивать. Да, я сидел там на стремянке, боясь шелохнуться, и разглядывал цветомузыку на потолке и на стенах. А еще на хрупких спинах, точеных коленках и в шелковистых волосах девочек. Цветомузыка задевала, кажется, даже мочки их ушей и кончики носа.
Она бабочками кружилась под потолком, пока светило американской литературы рассказывал про какого-то Драйзера и его «Американскую трагедию». Хотя Драйзер был скорее немец, чем американец, но вот он написал толстенную книгу про то, как один герой, желая во что бы то ни стало разбогатеть и попасть в высшее общество, убил свою бедную беременную девушку, чтобы жениться на другой, более красивой и богатой. И тут же сравнивал эту историю с «Великим Гэтсби».
Светило рассказывал интересно, с апломбом, которому он научился у других уважаемых профессоров, но я, если честно, больше мечтал, чем слушал. Я мечтал, что однажды я напишу книгу, которая сделает меня известным и богатым, как других писателей, но боялся об этом сказать вслух. Но все же меня в самом конце, когда обсудили и Фицджеральда, и Хемингуэя, заставили прочитать какой-то отрывок из моего первого ученического текста. Это был как экзамен на входной билет в кружок, и потому я очень волновался. И голос мой дрожал.
— Если хотите, — сказал, выдержав театральную паузу, тот светило университета, звезда лектория, недосягаемая величина, модный преподаватель, — если только пожелаете, приходите к нам еще на наши занятия. Потому что ваш текст — он весьма неплох. И да, мы принимаем вас в свой кружок… Отныне вы один из нас!
И в этот момент я почему-то посмотрел не в пронзительные еврейские глаза, не на звезду лектория, а на девочку в беретке, что сидела перед ним в первом ряду на какой-то подстилке. На тряпке или узкой длинной подушке, прямо на полу поджав свои стройные длинные ноги в полуботинках. Эта девочка мне сразу очень понравилась и своими кудрями, и своими зелеными дерзкими глазами, и своим клетчатым жакетом, или как называется верх от этого элегантного английского костюма, и я еще удивился, что она не снимает беретки даже в помещении. Я еще никогда не встречал такой гордой и в то же время утонченной и изящной девушки. И подумал, как же это круто и дерзко с ее стороны. Я назвал ее про себя Деззи, сразу решил, сам не зная почему, что она как Деззи с вечеринки Гэтсби. Сразу сам не понимая, как и почему, для себя так решил…
И эта девочка в беретке, в расклешенных внизу и в то же время обтягивающих бедра брюках, когда мы, хлопнув дверью, выкатили во двор, подошла ко мне, улыбнулась мне своей лучезарной улыбкой и сказала: «А ты молодец, рассказ у тебя ничего так получился» — и еще что-то типа «вполне свежо». Или это последнее, немного ежась, она сказала уже про прохладный осенний вечер. Хотя это был вовсе не рассказ, а начало задуманного романа. А вечер действительно был свеж, даже чересчур. И потому по пути домой, когда мы всей гурьбой двинулись к автобусной остановке, девушка взяла меня под руку. И даже прижалась ко мне всем своим таким дрожащим, и хрупким и нежным телом, плечом к плечу, видимо, чтобы согреться, бедром к бедру. Да, она просто вжималась в меня, всем своим гибким и таким податливо-горячим телом, будто намереваясь слиться со мной воедино или укрыться под моей сенью. Бери и целуй в ее чуть приоткрытые и влажные от дождевых капель осеннего вечера губы.
4.
Это было признание. Нет, это был триумф. Я был полон радости. Нет, меня переполнял, раздирал восторг. Помню, я возвращался с той литературной вечеринки на ночном дежурном автобусе номер три, и в моей голове, помимо дождя за окном, всю дорогу звучала музыка. «Опавшие листья» и «Прелюдия к поцелую» Оскара Питерсона. У Оскара Питерсона есть своя, отличная от Дюка Эллингтона, прелюдия…
А когда я пришел домой, там меня ждала совсем другая девушка. Не такая стройная, не такая красивая, с немного дебильным, раскрасневшимся и опухшим, как это бывает у беременных, лицом. Нет, что я такое говорю, с наивным, милым, любящим и любимым лицом. Девушка, которая полночи просидела у окна, ожидая, когда я наконец вернусь с этой своей пьяной пенной вечеринки.
— Почему ты так поздно? — спросила она, не отворачиваясь от окна, как мне показалось, с неким надрывом.
Я промолчал.
— Ты что, встретил другую? Нет, ты мне скажи, если встретил кого-то еще. Я все пойму. — Надрыв все усиливался, а темп речи ускорялся. — Ты же обещал мне сказать, если полюбишь другую… Мы обещали быть честными друг с другом. Поэтому ты мне скажи…
— Да никого я не полюбил. Перестань, — перешел я невольно в атаку. — С чего ты взяла. С чего ты вообще все это берешь?
— Ну ладно, — смягчилась и выдохнула она. — А ты знаешь, — добавила она, — если бы ты не пришел еще полчаса, нет, даже минут десять-пятнадцать, я бы, наверное, выбросилась из окна.
— Ну и дурра, — только пожал плечами я, потому что мыслями был далеко.
— Я себе сказала, что убью себя и ребенка, если ты только не придешь и останешься у нее, — убью, чтобы только отомстить тебе. Как Медея!
— Перестань, не было никакой неверности. Ни у кого я не собирался ночевать.
— Но ты же кого-то встретил? Нет, ты мне скажи!..
— Говорю же, никого я не встретил…
— Обещай мне, что больше не будешь задерживаться так допоздна. Не бросишь меня так надолго одну. Тем более в таком положении. Не заставишь себя ждать.
— Обещаю, — с трудом выдавил я из себя и больше не пошел на те пенные пьяные вечеринки, которые проходили у звезды словесности до глубокой ночи. Больше никогда и ни разу туда не пошел.
Но, лежа в кровати, в ту ночь, а иногда в другие ночи, я почему-то до самого рассвета вспоминал и ту девушку с большими карими глазами на утонченном изящном лице, что похвалила и даже прижималась ко мне под дождем. И профессора, что рассказывал нам про писателя Драйзера и его романы «Гений» и «Американская трагедия», и даже в какой-то момент с ужасом подумал, а если бы моя Дебби выбросилась из окна. Если бы она только выбросилась из окна?.. Был бы у меня тогда шанс? Был бы у меня этот шанс не попасть на электрический стул, а встречаться с другой? Или это было бы равносильно тому, что я сбросил ее с лодки в бездну? Ведь наш дом, наша семья, впрочем, как и любая другая семья, она как лодка в бушующем море внешних невзгод и случайных радостей.
5.
А через пару десятков лет, когда Дебби стала чрезвычайна груба со мной, да и наша дочь выросла из коротких штанишек, в которых, я брал ее на пляж… Выросла то выросла, но особо меня не ценила и не уважала… Короче, я встретил того модного профессора, звезду лектория, специалиста по американской модернисткой литературе, с нашего факультета. Поседевшего, истрепанного, уставшего. Утратившего свои острые скулы и пронзительно горящий взгляд, подсдавшего в лице, но все еще сверкающего линзами своих очков. Все еще такого же статного и с таким же серьезным задумчивым выражением лица. Прошло лет двадцать, наверное, а я его сразу узнал на улице.
— Вы ведете еще тот кружок, ведете свой семинар? — спросил я его осторожно и с надеждой, когда мы поздоровались.
Осторожно, потому что моя мечта так и не осуществилась. Семья, работа, домашние хлопоты закрутили, и я не написал своего романа.
— Какой кружок?
— Ну, там где Теодор Драйзер, Уильям Фолкнер, Томас Вульф, Шервуд Андерсон, Эрнест Хемингуэй, Френсис Фицджеральд, Джон Апдайк, Джером Сэлинджер, красивые девочки.
— А, — будто вспомнил он, когда я дошел до красивых девочек, — тот самый писательский семинар?
— Да! Тот самый, — обрадовался я, потому что твердо решил — настало мое время. Сейчас я пойду в кружок, подучусь немного и допишу свой роман.
— Нет, — сказал он, — это сейчас не имеет смысла. Никому не нужна литература. Даже в качестве развлечения. Не говоря уже о практической пользе. Люди ценят только скилс. Поэтому я теперь просто декан факультета
— В смысле не нужна?
— Перепроизводство текстов. Их хранение стоит дороже написания. Да и не читает сейчас никто. Профессия писателя умерла как профессия трубочиста или точильщика гарпунов.
«Вы гоните», — хотелось мне крикнуть. Нет, не крикнуть, а броситься на него с кулаками, вцепиться ему в голову. Мне хотелось таскать его за кудри, рвать его шелковистые локоны — на ленточки, чтобы вытащить из его головы те слова, те цветные шарики, что кружились под потолком…
— Ну так что, — вывела меня из транса воспоминаний официантка-менеджер, — есть у вас мечта, будете ее сдавать?
— Да, разумеется, — кивнул, а сам про себя подумал: «Нет, мечту про Деззи, про цветные шарики я сдать тебе не смогу, хотя ее уже сдали и преподаватель, и, возможно, другие студенты. А про Дебби, которая стала очень груба после того, как родила дочь, и особенно после того, как дочь подросла. Может, все же рассказать, что я мечтаю, чтобы она стала как прежде любить меня. Или делать вид, что любит? Ведь этого все равно уже не вернуть».
«Но нет, — сказал я твердо себе. — Я лучше сейчас быстро придумаю другую мечту, которую легко можно будет сдать. Потому что уж она точно не осуществится. Или возьму ее из какой-нибудь книги. Украду у какого-нибудь известного писателя-модерниста, выдав ее за свою. Все равно она уже никогда не осуществиться».
— Была у меня мечта, — говорю я, — была мечта поехать из Парижа в Лиссабон. Взять там в Марселе напрокат машину с откидывающимся верхом. Кабриолет. И промчаться на этом кабриолете через пол-Европы.
— Почему именно в Португалию? — удивилась официантка.
— Португал, — говорю я, — по-арабски значит «апельсин». Мне не хватало фруктов в детстве. Мы жили бедно. Апельсины, мандарины, фанта, миринда, тем более бананы, были для нас недоступны. Даже когда они появились в магазинах… И еще появилась эта сладкая дешевая вода из порошка «Фиеста», она тоже была нам недоступна…
А там, в Португалии, стране, где умирает солнце, белоснежные рыбацкие деревушки, домики в которых парят над скалами и морем, словно выстиранные рубахи, которые сушатся на ветру, закрепленные к невидимым нитям облаками-прищепками. И еще цветная фаянсовая плитка азулежу, которой выстлан пол под ногами. Знаете, говорят, азулежу там повсюду: на севере и на юге, в столице и в горной деревушке, на улицах и в барах. Ею украшают лачуги и королевские дворцы, церковные своды и дно бассейнов, фонтаны и колодцы с питьевой водой, павильоны и мосты, лестницы и вестибюли. Плиткой выкладывают названия улиц и вывески, ей украшают городские дома и сельские жилища, вокзалы и станции метро. И вокзал в Порту тоже в этой, цвета чистого моря, плитке азулежу. А вокзал этот, между прочим, не морской синий, как океан с белыми пенистыми гребнями волн, — а обычный — железнодорожный.
А Фицджеральд, я вам не говорил, это слово как раз такого же синего оттенка. Вы только вслушайтесь Звучит как азулежу с синим кобальтом по белому фону оловянной глазури. Разве это не чудо? Но главное, что среди бесчисленных португальских азулежу встречаются не только синие, но и песочно-коричнево, и желто-рыжие, как Хемингуэй, и даже красные, как Фолкнер, или зеленые, как Драйзер. Но все же синий кобальт по белому фону оловянной глазури преобладает. И трудно представить себе цвета, более всего походящие к природе Португалии, чем насыщенные синий и белый.
6.
— И обязательно Париж с его Эйфелевой, — направляет меня по нужному пути-дороге официантка, как тот дорожный указатель. — Увидеть Париж и умереть.
— Да, конечно, Париж, не обязательно в данном порядке, но где-то так. Кафе «Селект», кафе «Ротонда», кафе «Купол». Увидеть Париж, потом — Мадрид и Лиссабон. Промчаться путем, что описан в книгах. Вы знаете, иногда мне кажется, что я один из них. Из того потерянного поколения. Из той компашки, что затерялась в африканских джунглях или американских прериях. Из тех, кто может заняться сексом на крыше авто, прийти в театр на оперу нагишом, прыгнуть в меховом манто в полный шампанского бассейн или фонтан. Сорваться вдруг большой группой из Парижа на бой быков в Памплоне, на рыбалку во Флориде или в Андалусии. Улететь на самолете в Сахару.
Да, иногда мне кажется, что я один из них, с этой пенно-пьяной вечеринки. Просто немного отстал. Но я обязательно догоню. Вот поднажму и догоню. Пройду своими ногами весь путь — кафе «Селект», отель «Крийон», кафе «Клозери де Лила», отель «Ритц», кафе «У Зелли», кафе «Наполитен», дансинг «Бал Мюзетты», Бордо, Ла-Негресс, Биарриц, хотя это другая ветка Бордо, Байонна, Сан-Себастьян с его пляжами, Памплона, Бургете. Кафе «Ирунья», река Ирати. Из Ируньи в Биарриц, отель «Панье-Флери», в Ирунье еще одна пересадка на Сан-Себастьян, Сен-Жан-де-Люз, кафе «Маринас», Мадрид, отель «Монтана», «Палас-отель», Сен-Жан-Пье-де-Пор.
Стоит только заскочить в кабриолет с откидным верхом и промчаться по этому маршруту. Как путеводителю. И вообще — проехать весь маршрут той книжки «Фиеста». Стоит только втопить педаль газа на полную мощь и догнать их… Еще немного, еще чуть-чуть поднажать — и я точно догоню ту веселую и шумную компанию!
Главное, успеть на бой быков — побывать в Памплоне! Представьте себя, закатываю я глаза в экстазе, я мчу к океану на спортивном авто с откидным верхом. Я стараюсь успеть прежде, чем зайдет солнце, потому что солнце не только всходит, но и заходит. Я спешу, потому что до этого проехал полмира. Был и в горных австрийских и швейцарских деревушках, у той клиники, что сожгли душевнобольную Зельду, и на концерте Моцарта в Граце. Я спешу на бой быков в Памплоне. Потому что никто и никогда не живет полной жизнью, кроме матадоров. И я успеваю, успеваю проститься с солнцем. Я успеваю, как тореадор, воткнуть в этого быка пику. Потому что солнце — это то же самое, что огромный, лощеный, дышащий жаром бык. Солнце это и есть бык, что так щедро было со мной. И поэтому теперь я хочу проститься с ним, с последними проблесками его жизни. С его закатывающимися в предсмертных судорогах за пенный горизонт века зрачками… Я хочу проститься с этим быком и поблагодарить его за все. Там, в Португалии, в стране, где заходит солнце, что было так щедро ко мне.
— Хорошая мечта, — улыбается официантка, — принято. Сейчас я принесу вам за нее апельсиновый коктейль. У нас для вас по такому случаю есть специальный коктейль «Португал» с добавлением портвейна.
И она приносит огромный бокал такого голубого, нет, лазурного, как море, напитка, и на край бокала над самой кромкой моря нанизан, прикреплен огромный круг нарезанного апельсина. Долька, как диск солнца, нависает над голубизной океана.
Я выпиваю коктейль почти залпом — так пересохло горло. А потом меня несет по алкогольным морям, коктейль за коктейлем. Я пью без удержу уже на свои. Не в семью, а из семьи. Я заказываю и «Багаму-маму», и «Blue Curaçao» c апельсиновым ликером. Только в нем уже солнце не нависает огромным оранжевым диском. Он плавает где-то на поверхности маленькой красной полусферой клубники и абрикоса. Абрикос — тоже арабское слово. А потом я заказываю прекрасного оттенка, как и чистейшая вода на карибском пляже, голубой «Гавайский». Будто я на своем авто уже перемахнул через океан и теперь наслаждаюсь и ананасовым соком, и апельсиновым синим ликером, и кокосовыми сливками, и чистейшим ромом на Гавайях и на Багамах. А потом еще коктейль с кричащим называнием «Обезболивающий». Обезболивающее — это то что мне сейчас очень даже подойдет.
Ну и что, говорю я сам себе, когда приносят очередную порцию выпивки. Фицджеральд тоже спился от таких-то вот заплывов. Да и Хемингуэй был еще тем выпивохой. А жена Фицджеральда Зельда тоже была не дура выпить на пенных пьяных вечеринках, хотя ей было и совсем нельзя. Как и мне. Вредно нам пить со всеми нашими болезнями. Мне это с БАР просто противопоказано. От БАРа меня шатает, раскачивает в разные стороны. От восторгов с Деззи до депрессии с Дебби, и потом обратно.
Потому что чем больше я напиваюсь, тем хуже мне становится. И я могу слететь с катушек, если начинаю пить. Однако я уже не могу остановиться и заказываю новую порцию. А когда мне становится совсем плохо и невыносимо одиноко, я шепчу своему воображаемому другу на час или кричу в какую-нибудь пустоту, в космос, через воображаемую форточку, про то, что Фицджеральд умер в нищете полностью разрушенным. А его жена Зельда попала в дурдом и сгорела там вместе с другими сумасшедшими. Хемингуэй тот и вовсе покончил жизнь самоубийством, потому что стал полным алкашом и импотентом.
Так я кричу, пытаясь перекричать музыку, пока меня не просят покинуть бар или успокоиться. Просят успокоиться или покинуть бар.
7.
Да, крышу мне сносит порядочно. А когда я успокаиваюсь, то замечаю, что происходит вокруг. А вокруг в это время творится странное. Эти чуваки со шлемами, с рогами дружной толпой вваливаются в бар «Ломбард». Тут и девушка в беретке и с шарфиком, и велосипедист и мужик с топором. И к ним тут же подлетает менеджер-официантка и спрашивает про мечту. А какая у них может быть мечта? Только одна, думаю я. Чтобы их любимый клуб победил! Стал чемпионом! Но они сдать ее за выпивку не могут. Даже если очень хочется выпить. И другой мечты тоже выдумать, подсмотреть в книжках не могут, потому что книжек они, наверное, совсем не читают. И потому они воспринимают предложение официанта как оскорбление и начинают бузить и буянить. И задирать болельщиков другой команды, которые собрались за другим столом в своих белых штанах, красных шарфиках и красных же шапочках-беретках. Прямо как у той девушки. И между двумя группами болельщиков начинается настоящий бой. Одни кидаются на других, набычив голову в шлемах, другие отбиваются своими красными шарфиками. Все это ужасно комично и чем-то даже напоминает бой быков и тореро в Памплоне. Только без кровопролития. Этакий потешный бой. Дурная театральная постановка корриды. Маши своим шарфиком и отскакивай в сторону, уворачивайся от грозного удара.
— Что за фарс там происходит? — интересуюсь у проходящей мимо официантки. — Что за дурная комедия и клоуны?
— Сами не видите, что ли? — недовольно отмахивается она. — Две команды приехали к нам биться за суперкубок, и теперь их фанаты разносят город в пух и прах.
— Этот бой быков, потому что я сдал свою мечту увидеть все это вживую? И теперь вы вот так прикалываетесь надо мной?
— Вот еще, — фыркнула недовольно официантка. — Нам самим это все не нравится. Они, того гляди, нам бар снесут. Мы лишь попросили их сдать заветную мечту за выпивку, и тут началось!
— Что началось-то? Фарс? Комедия? Издевательство надо мной?
— Вот это вот все! — официантка разводит руками, а я думаю про тех молодых людей, что так и не сдали свою мечту и потому не получили коктейль. И теперь они пьют свое пиво из больших кружек и буянят.
А один из этих разгоряченных потасовкой парней в шлеме направляется в мою сторону. Вот он, измазанный то ли кровью, то ли краской, раздетый по пояс викинг в шлеме, подходит и подсаживается ко мне за столик.
— Братан, слышь, братан, — начинает он с порога наседать.
— Ну?
— Антилопа гну. Ты че тут киснешь один?
— Просто так! Захотелось! Тебе не все равно?
— Мне вообще плевать. Главное, скажи, за кого ты болел? Только не говори мне, что за свиней!
— Нет, точно не за свиней, — говорю я, усмехнувшись. — Скорее я за быков или лошадей, чем за свиней.
— Слышь, — окликает он меня как-то фамильярно, — какие еще лошади? Быки! Только быки. Черные буйволы. Разъяренные бизоны! Бешеные яки! — хлопает он сжатым кулаком по столу.
— Меня, кстати, Яков зовут, — протягивает он тут же ту самую руку, разжав кулак. И ладонь его на поверку оказывается чрезвычайно мягкой и нежной.
— Выходит, у меня не остается выбора! — смеюсь я ему в лицо. — Раз ты сказал яков, то яков. Отныне я болею за яков!
— Тогда ты один из нас, братан. Мы принимаем тебе в наш фан-клуб. В наш братство фанов. — И он как-то неловко и натужно обнимает меня своей могучей рукой-базукой.
— Принято, — киваю я и пододвигаю ему коктейль. — Хочешь выпить и отпраздновать это событие?
Я смутно догадываюсь, что он подсел за мой столик только потому, что на нем было много полупустых недопитых стаканов и фужеров.
— Давай, братан. За нашу победу! — выпивает он коктейль залпом. — Тебе крупно повезло, братан! Знаешь, с кем ты сейчас только что выпил?
— С Яковом.
— С неформальным лидером всего фанатского движения. Но дело не в этом. Тебе повезло, потому что у нас лучший клуб в мире. С самой, между прочим, прекрасной эмблемой и мерчем.
— Не сомневаюсь! — продолжаю веселиться я.
— Ты мне нравишься, братан. Нравишься тем, что не сомневаешься в моих словах ни на грамм. Поехали с нами завтра на выезд! У нас место как раз в автобусе свободное есть. Так что запрыгивай… и помчали.
— Куда помчали-то?
— На следующей неделе нас ждет пиршество для гурманов — матчи в Лиге Европы. С легендарными клубами «Атлетико» и «Порту». Только не говори, что ты не сможешь, потому что у тебя семья и ты под каблуком у жены торчишь!
— Нет, — спешу я отнекаться. — Под каблуком не торчу.
— Вот и правильно, что не торчишь. Мужик. Уважаю! Бабы — они того не стоят. Посмотри, наш Пако, — указывает он на грустного паренька с рогами на голове, — влюбился тут в одну свиноматку и сразу все наше уважение потерял. Нет бы выбрал себе нормальную телку, так он на свиноматку из команды свиней повелся. Короче, мы его выкинули за его нытье и слабость из нашего клуба. Поэтому у нас место в автобусе освободилось. Так поедешь?
— В Лигу Европы, значит? — уточняю я, потому что мне неприятно слушать про свиноматок, тем более что он имел в виду очень даже милую девушку в беретке и шарфике.
— Ага. Мы тут мотаемся за нашей командой группой поддержки. Куда она, туда и мы. В Африку так в Африку. В Европу так в Европу. А завтра рано утром выезжаем играть против «Порту». А по пути заедем в Турин, а потом и в Мадрид. Знаешь, почему в Турин?
— Нет, не знаю я, — машу я головой отчаянно, — и даже не догадываюсь!
— Потому что там наши побратимы. Наши старшие братья. Клуб «Торино». Это второй по значимости клуб города, но для самих туринцев первый. Так как за «Торино» болеет больше двух третей горожан. А прозвище у них догадайся какое? Правильно — быки. С итальянского Il Toro, — кричит он, перекрикивая шум-гам и музыку. — Семь титулов чемпионов Италии у них! Ты только прикинь, братан! Семь титулов! И еще пять раз они брали кубок! Они взяли бы больше, но потерпели крушение. Разбились в хлам.
— Как разбились?
— В 49-м году, на пике своего могущества, они возвращались с матча из Португалии. И самолет их навернулся. Тогда погибло 18 человек, включая журналистов и многих игроков. В том числе откопытился главный движок команды — капитан «Торино» Валентино Маццоле. Настоящая легенда, братан!
И Яков стал долго и нудно рассказывать мне про достижения «Торино» и его игроков. А я ему поддакиваю. Киваю головой, а сам думаю, что вот эти ребята, спортсмены, потому и спортсмены, что не сдали свою мечту? Не сдали, даже когда в них никто не верил. В то, что они выиграют 8-й титул.
— Ладно, я могу долго тут распинаться. — останавливает сам себя Яков, — а вообще-то у нас весело. Мы больше путешествуем и бухаем. Ты сам все увидишь, когда втянешься. Так что давай, запрыгивай к нам утром — и погнали в Португалию.
— Вот так прямо и запрыгнуть? — снова ухмыляюсь я.
— Да, вот так прямо запрыгивай — и будем ездить из города в город. И поддерживать наших бизонов, наших яков во всем. Но если ты только за быков, а не за свиней и лошадей каких-нибудь. И не за антилоп гну, ни за гиен, ни за зебр, и не за стервятников.
— Ок, — киваю я.
А сам думаю: а может, и правда рвануть с ними? Запрыгнуть в этот красивый и мощный, с большими рогами-зеркалами автобус. И кататься с ними из города в город, наблюдая за боем быков, и самому время от времени принимать участие в этих побоищах… Уверен, это будет веселее, чем остаток жизни смотреть на вечно недовольное, слегка дебильное лицо Дебби…
«Ну нет, — наконец решаю я, — Дебби я бросить никак не могу. Пусть она и не беременна, и дочка уже выросла… но все же. Мы столько пережили вместе… Столько всего нажили…»
8.
А дальше, уже под утро, я, порядочно пьяный, выползаю из бара «ЛомБАРд» на улицу. Утренний смог или туман окутывает город. Уже достаточно светло, хотя солнца за пеленой дымки не видать. Все небо в темных косматых разводах. Облака — словно лохматая гусыня на вытянутых руках.
Я осторожно, шаг за шагом, ступаю ватными ногами по мостовой, стараясь обойти особенно глубокие лужи. С моей депрессией только так и можно жить — шаг за шагом. Степ бай степ.
Точнее, не жить, а выживать. Не ставить себе какие-нибудь грандиозные цели. Не мечтать понапрасну, чтобы не разочаровываться и еще глубже не впадать в депрессию, а тянуть свою лямку между опорными пунктами: работа, друзья, дом, семья, игра в шахматы с компьютером — чтоб мозг не засыхал. И пока я думаю про свой засыхающий от сушняка мозг, мимо меня на полной скорости пролетает огромный черный лоснящийся сверкающий автобус с зеркалами лихо закрученных, как у буйволов или бизонов, рогов. «Як-3» написано на борту этого полного фанатов быков автобуса. Поравнявшись со мной, «Як» на миг издает грозный рык и протяжный вой сигнала. Я вижу, как с переднего сиденья мне отчаянно машет рукой Яков.
Я возвращаюсь домой, когда уже вполне светло. И Дебби, конечно, не спит. Она привыкла вставать рано и теперь сидит на кухне, склонившись над дымящей кружкой кофе и двумя уже приготовленными бутербродами. Она всегда так завтракает. Кофе и именно два бутерброда, покрытые толстым слоем масла и аккуратно разложенными кусочками сыра и грибов.
— Где ты был? — спрашивает она, не отрываясь от телефона.
Будто ей интересно и в то же время не очень. То есть интересно, но совсем чуть-чуть.
— Я был в баре. Отмечал там… — Тут я замолчал, осекшись и не зная, что сказать дальше.
— Что отмечал? Нет, ты мне скажи, что ты там отмечал?
— Победу черных бизонов … это такая кличка футбольной команды…
— Ты же никогда не интересовался футболом. Не болел ни за какие футбольные команды.
— А вот тут начал. — Я почти не вру, хотя мои слова звучат крайне неправдоподобно и неубедительно. — Все когда-то происходит впервые. И потом, они такие забавные!..
— Господи, ну за что мне все это! На дворе, считай, зима двадцать второго года! Тебе уже скоро пятьдесят, а ты впадаешь в маразм! Нет, современные мужики и правда потерянное инфантильное поколение!
Я молчу. Молчу, не зная, как парировать слова про потерянное поколение и инфантилизм. Потому что в глубине души я с ней где-то даже согласен.
— А это что? — указывает она на яркий след губной помады на воротничке. — Чей это поцелуй?
Я молчу, глядя затравленными глазами на Дебби и не понимая, откуда у меня на воротничке появился яркий след помады. Ведь поцелуя не было. Только песня о прелюдии к поцелую.
— А помнишь, — вдруг говорит она, — ты мне обещал?
— Что обещал?
— Никогда не оставлять меня одну на ночь. Никогда не заставлять себя ждать.
— Помню, — киваю я. И сажусь на соседний табурет.
Я с нежностью смотрю на Дебби. На Дебби, которая сильно раздалась и заметно постарела. Очень сильно постарела и заметно раздалась. В талии особенно. Опухла и еле помещается на табурете.
«Но неужели она меня все еще любит? — с нежностью и любовью смотрю я на нее. — Неужели все еще по-прежнему переживает и ревнует?»
— Так вот, ты не сдержал своего обещания…
— Не сдержал, — соглашаюсь я.
— Но ты хотя бы имей совесть предохраняться и стирать следы своих измен.
— А, ты в этом смысле? Но тогда не бери в голову! Ничего такого не было! Никаких таких измен! Даже поцелуя не было! По крайней мере, я его не помню…
— Было или не было, — вздыхает разочарованно Дебби, — мне уже все равно. Давно уже все равно на это.
И она снова утыкается в телефон, отхлебывая кофе из кружки.
— Ладно, — киваю я. — Пойду проведаю свою машину. Поменяю лампочки на фарах.
Потому что, когда я не знаю, чем мне заняться, или когда мне становится стыдно за праздно проведенное время, а дальше делать особо нечего, я иду проверять автомобиль, что давно пылится во дворе дома. Будто я занимаюсь им там. Провожу что-то типа техосмотра и техобслуживания.
К счастью, я нахожу свой покрывшийся пылью старенький «бьюик» на месте. К счастью, его все еще не увез эвакуатор и не подожгли хулиганы. Он, конечно, не спорткар, не кабриолет с откидывающимся верхом, но для меня сойдет. С трудом я открываю дверь, плюхаюсь на водительское кресло. Куда там лететь, мчаться. Мне даже идти тяжело. И потому я продолжаю сидеть, проверяя, сколько там бензина на датчике, пробую завести движок, одновременно проверяю, работают ли фары. Нет, фары не контачат — либо клеммы заржавели, либо лампочки перегорели.
А без фар, ближнего света и противотуманок в такую погоду и ста метров не проехать. Вон вперед длинная кирпичная стена, а ее и не видно. Огромная и белоснежная, заслоняющая весь мир, как горный массив Килиманджаро в сиреневом тумане. Я ведь знаю, что она там есть, должна быть, стена гаражного кооператива «Килиманджаро». Но в такую погоду да на таком авто точно далеко не уедешь. А мне далеко и не надо. Только в какую-то Португалию махнуть. Памплона, белеющие деревушки над морем. Заходящее солнце. Давай, брат, догоняй. Я вцепляюсь в руль и поворачиваю ключ зажигания. Снимаю в ручника и вдавливаю педаль газа до упора. Давай, брат, догоняй их. Догоняй ту веселую и шумную компанию фанов на автобусе номер 3. Догоняй свою сданную в «ЛомБАРд» мечту.
