Сане
Светофор на переезде мигал в такт поворотнику: щелк-левый, щелк-правый, красный свет смягчен снегопадом до розового. За острым углом шлагбаума тащилась электричка: ее пассажиров Санжар должен ждать на привокзальной площади через четыре с половиной минуты.
С Михалычем Санжар работал давно. Это был один из первых его заказов: вторая неделя в Твери, раскладушка в кухне у дальнего родственника. С тех пор прошло уже три года: а Михалыч до сих пор, заказывая такси по телефону, просил, чтобы приехал Санжар, и Санжар всегда сходил с линии за сорок минут до прибытия электрички — чтобы точно успеть.
Крупный мужчина в шубе — всамделишной, меховой, почти до колена — открыл заднюю дверь. Помог влезть сначала одной женщине: пуховик с узором тигра, шапка с помпоном, валенки, затем второй — тоже шуба, но до пяток, шапки нет, только подмерзшие локоны, запахшие лаком в тепле. Потом сам втиснулся в прямоугольник переднего кресла, с треском отодвинул сиденье: дама позади него взвизгнула, но рассмеялась. Окна такси запотели.
— Санжар, хулиган, сто лет!
Хулиганом Санжар не был, а жиганом и подавно. В сервисе Санжар считался одним из лучших сотрудников: уже со стажем, всегда пять звезд. Достаточно стеснительный, чтобы делать замечание о хлопке дверью; достаточно неглупый, чтобы понимать — это его единственный шанс, чтобы подзаработать.
— А точнее, сто зим! Из Москвы выезжали, небо было ясное — широка наша Россия! С Маринкой ты знаком, а это подруга ее, Валя, сегодня трое нас к вам в гости приехало. — Звук голоса Михалыча занял все пространство машины, как он сам — сиденье, от лобового до бокового стекла. — Как ты, дорогой? Как семья?
Стыд маленьким скользким комком защекотал пищевод.
— Как обычно, Михалыч-бей. Едем?
С семьей у Санжара все действительно было обычно. Перед заказом Медина прислала двенадцать фотографий в мессенджере: загрузить их Санжар не успел.
Медина, его жена, была его одноклассницей. Отец сказал: пора жениться, она старшая дочка, младших иначе не возьмут, — бери, Санжар. Санжар взял, отказать Санжар не мог. На свадьбе, вместе со стопками, бесконечно глотал слюну: полный рот желчи, полная голова мыслей — бери, что дали, бери, что дали. Медина была красивая: в новом, вышитом платье, румяная от волнения. Но легче Санжару не становилось, поцелуи под «горько» слаще не делали.
Почему, спросите вы?
Потому что, прежде одноклассницы, Медина была его злейшим врагом.
С Мединой — а еще с Гусейном, Омаром и Лейлой — Санжар провел все детство. Он был младшим Медины, причем, позорно, всего на четыре дня, что не мешало ей использовать эти четыре дня в качестве сталебетонного аргумента, с безжалостной сукой — временем — поспорить было нельзя, победить нельзя было тоже. В школе Медина смягчилась: носила ему приветы и пирожки от своей мамы, тети Наргиз, предлагала списать домашку. За это его дразнили: тетькиным сынком, малышом, кичиком.
В месяцы после сватовства Медина стала кроткой до полного ее Санжаром неузнавания. После свадьбы ничего не изменилось: Медина смотрела в пол, подносила ему ужин, собирала судочки на работу. Санжар ее ненавидел.
Почему, спросите вы?
Потом что, прежде одноклассницы и злейшего врага, Медина была его троюродной сестрой.
Мама Санжара и тетя Наргиз вместе узнали о беременности — первой у обеих, — ходили в единственную поликлинику в их пгт, вместе уехали в роддом: схватки мамы Санжара оказались ложными — он появился на свет только через четыре дня.
Все плохое, что случалось в его жизни, случилось, потому что Медина была.
— Михалыч, на месте.
— Уже! Санжар, дорогой, ждешь? Пару часов, не больше, холодно. Если вдруг проблемы какие, мы тут, на привычном месте.
В машине стало пусто и тихо. Санжар листал фотографии: Медина с кичиком около школы, в гостях у тети Наргиз, кичик сидит на кухне, как будто что-то решает в тетради. Санжар приблизил, точно, просто малюет. Одна фотография внезапно ожила: актовый зал той же школы, в которой учился он и Медина. Санжар почти почувствовал запах: мел, грязная вода, опять без сменки, натоптали, бесеныши.
Дети в актовом зале водили хоровод. Камера снимала издалека, подглядывающе, зумилась потихоньку, приближая спины и руки в руках, качающиеся вверх-вниз. Елки еще не было — рано, до утренников и поборов на подарки еще пара недель, да и Медина в жизни не позволила бы кичику на нее пойти. Через частокол белых спин и черных поп приглядывался центр: в нем стоял сын Санжара, камера двигалась ближе, не стоял, качался из стороны в сторону, глядел наверх, улыбался.
Медина понесла на третий год — когда каждый звонок матери, каждый приход тещи наползали тревожными тучами: Медина-джан, все ли в порядке? Не в порядке все было из-за Санжара: он не мог спать с Мединой.
Все изменилось, когда ей это надоело. Когда она подняла на него глаза, легко отлепила от пола — тот же насмешливо-детский взгляд, слабо тебе, Санжар-гет, конечно слабо, ты младше, ты ниже, ты, ты, ты — стало ритмом, которым Медина стучала головой об кровать, об стену, об полку в ванной, к которой ее прижимал Санжар.
Санжар-младший, Санжар-оглы родился другим. Странным, непропорциональным. У него было большая голова — она росла быстрее, чем тело. Мама и теща гладили Санжара по спине, снова как в детстве, снова утешая: перерастет, пройдет. Медину не гладил никто. Она была виновата. Санжар виноватым не был.
После рождения Санжар-оглы они не спали больше ни разу. После рождения Санжар-оглы Медина ни разу не поднимала глаза.
Три года назад пришла его очередь — буквальная, номерная, в списке родственников мужского пола по степени трудоспособности — ехать на заработки, подменять дядю, слегшего с протрузией в позвоночнике, — в Тверь.
Перед отъездом они с Мединой до ночи сидели на кухне. Потом закапризничал кичик, Санжар-младший, Санжар-оглы. Медина ушла успокаивать — и уснула сама. Санжар сидел до первого мягко-утреннего света, потом собрал сумку и ушел на вокзал. Медину и сына будить не стал.
Санжар не признался бы в этом никому, никогда, ни при каких обстоятельствах (от меня ему это, конечно, не скрыть): когда он выходил из квартиры, ничего, кроме облегчения, он не чувствовал.
Сына он не видел третий год. В прошлом году он пошел в первый класс обычной, некоррекционной (тьфу-тьфу, чтобы родственники ничего не подумали) школы. Сегодня, в родном пгт, в родной школе Санжара вокруг его сына вели хоровод.
В окно машины постучала Валя, помахала приглашающе, позвала за собой. Санжар отвлекся от видео, заглушил машину, втиснулся в пуховик — недавно взял на «Авито», теплый и очень уютный, вышел в темнеющий вечер.
Валя ушла вперед. Санжар удобно шагал по ее следам: сначала через пустую парковку, потом мимо кованых ворот, оградок, могил. Через несколько метров Валя взяла правее и привела Санжара к Михалычу и Маринке. Они сидели чуть поодаль, на раскладных стульях перед раскладным же столом, Маринка в шапке Михалыча, в пледе поверх шубы. Сама Валя бухнулась на каземат на небольшом пьедестале под фотографией. Санжар прошел дальше — до расчищенной таблички — и прочитал:
Воробьев Михаил Владимирович
А в скобках: Михаил Круг
Около Вали под фотографией и крестом КРУГповторялся: объемными, гранитными буквами, на которых нарастала искристая мягкая шапка. Валя стряхивала с нее снег — каждый раз, когда вспоминала.
Санжар отошел дальше, стал ближе к табличке. Снег сыпал: он съел звуки скрипа шагов. Мир затих в генеральной паузе.
Снег сыпал и сглаживал движения: Валя бесшумно и плавно двигала рукой, снимая сугробики (простите за кладбищенский неологизм). Маринка медленно поднесла ко рту пластиковую рюмку, а когда опрокинула ее в рот, шапка слетела с ее головы и утонула в нанесенном пухляке за оградкой. Михалыч грузно, но гладко встал, дотянулся до шапки, вернул на Маринкину голову, натянул посильнее — она взвизгнула, но засмеялась. Смех ее тонул в снегопаде, как шапка, безжизненно, пусто, без эха.
Михалыч не сел: прошел ближе к Санжару, утянув за рукав Маринку. Та двинулась за ним полукругом, помогла встать Вале: поднимаясь, Валя последний раз стряхнула снег с объемных букв и встала рядом с Маринкой. Михалыч протянул вторую руку Санжару.
Он дал свою ладонь — голая, она утонула в меховой варежке Михалыча. За вторую ладонь его взяла Валя, заледенелой перчаткой.
Они двинулись против часовой.
Санжар кружился: не легко, как маленький, вокруг себя, а медленно, делая неуклюжие, перекрестные шаги через левую ногу. Санжар кружился и смотрел перед собой, вниз, под ноги. Смотрел и смотрел на то, как снег заносит имя: имя того, кто надеялся, что худо о нем не скажут.
Санжар не знал, сколько они кружились. Просто в какой-то момент понял, что одна рука у него свободна, а Михалыч уводит их змейкой в сторону от могилы. Валя подхватила два стула и кивнула Санжару на столик, он взял его и двинулся за пассажирами. Уходя, Маринка обернулась — и перекрестила камень.
Стемнело окончательно. Пробка двигалась медленно. Снег валил, воздух был малиновый от стоп-сигналов.
— Ты знаешь, Маринка моя вторая жена.
Михалыч заговорил вдруг, так тихо и глухо, что Санжар подумал, что радио включилось само: что-то вроде канала «Спас» или «Вера».
— С первой мы десять лет прожили. Все как у людей — квартира, дача, сын и дочка. Спокойно было — и скучно. А Миша, Миша мне как родственник был. Никогда его не видел, но он всегда меня выручал. Когда он умер, когда убили его, она меня на похороны не пустила. И я ей простить этого не мог, ушел. Детей оставил, квартиру и дачу оставил, просто не смог. Предала она меня. А я из-за нее предал Мишу.
Маринка другая.
Вот и сейчас со мной каждый год едет. Чаще летом, но вот даже сейчас, когда мне невмоготу становится.
В машине снова стало тихо. Сонная Маринка спросила с заднего сиденья:
— Почему не едем?
Светофор на переезде прямо перед ними мигал аварийкой.
— Шлагбаум сломался.
— Так опоздаем…
Маринка растолкала подругу, Михалыч отдал Санжару наличку: в полтора раза больше, чем за заказ, даже с простоем, помог дамам выгрузиться из машины. Они аккуратно прикрыли двери и почти сразу исчезли в сыпи снега. Санжару показалось: на прощание Марина обернулась, сделала знак рукой — как будто и ему досталось немного благословения.
Пробка за ним стояла намертво. Санжар задремал.
Ему снились игрушки: маленькие вязаные тела, большие фарфоровые головы. Игрушки бредут друг за другом, целенаправленно, Санжар понимает: они бредут в никуда. Ладонь плашмя ударяет по верхушке оси, запускает механизм, лошадка двигается внутри волчка, перешагивая пластиковые препятствия, — всадника нет, пластиковая грива не развевается, уважаемые знатоки, внимание, вопрос. Я, в белой рубашке и с золотым перстнем, как на мраморной фотографии, грожу ему пальцем и говорю, говорю, говорю что-то о том, что если любая концепция загробной жизни верна, то мы с ним, с Санжаром, больше никогда не увидимся.
Биииииии–ииптль.
Гудок поджимающего сзади мерса перешел в острый блямц приложения.
Шлагбаум был поднят.
Санжар принял заказ.
