Максим Привезенцев
«Маяки Сахалина»
(Издательство «Стеклограф»)
В сентябре 2024 года экспедиция, состоящая из сахалинских и московских байкеров, проследовала по южному побережью Сахалина до мыса Жонкиер. Маршрут был не спонтанный: группу возглавлял Максим Привезенцев, чей дед Владимир, известный на Дальнем Востоке документалист, в 1964 году снял кинохронику этих мест. Метафизической финальной точкой экспедиции стали фильм и роман «Маяки Сахалина», объединившие кадры, снятые дедом, и путевые заметки внука.
Младший Привезенцев не ограничился прямолинейным репортажем. Его недвусмысленный оммаж чеховскому «Острову Сахалин» интертекстуален и представляет из себя сплав маскулинного автофикшена, философского самоисследования и беллетризированной биографии этнографа Бронислава Пилсудского. Кажется, овеществление мыслей и очеловечивание техники перекликаются и с прозой Платонова. Вынесенные в название маяки одновременно и навигационные ориентиры, и символы спасения, и маркеры одиночества. И поэтика пространства у автора работает на повествование так же, как размышление о том, что крупнейший остров России не периферия, а центр экзистенциальной драмы — по меньшей мере, в литературе, а описание локации не скрупулезное перечисление фактов и фиксирование красот, но коллекция образов и архетипов, воплощенных в каждом встреченном, будь то автохтон или переселенец: «Мы прошли семнадцать башен. Не на скорость, не ради маршрута, а чтобы собрать карту — не географическую, а человеческую».
Уроженец Южно-Сахалинска, Привезенцев не романтизирует остров, скорее, напротив. На всех слоях текста рефреном звучит тема двойного преодоления, внешнего и внутреннего, все это в атмосфере утраты и неизбежной рефлексии о бессмысленности побега от самого себя в ситуации, когда бежать уже некуда и положиться тоже не на кого. Придется стать маяком самому себе: «Иногда маяк — это не тот, кто указывает путь. А тот, чьё отсутствие делает путь возможным. Тот, кто не вошёл в твою жизнь, но определил её своей недостачей». В пандан этим размышлениям и раздробленной, как поэтические строфы, хронике путешествия раскручиваются еще два витка: мифологизированная биография политкаторжанина Бронислава Пилсудского и личная история самого автора — от детских воспоминаний до размышлений о том, как человек буквально присваивает себе имя и предназначение. Сквозной нитью через все эти слои проходит местная легенда о Синем Медведе, не нагружающая текст, скорее, скрепляющая.
Башни маяков, такие же разные, как люди Сахалина, исследуются автором не столько как архитектурные объекты — некоторые разрушенные, исчезающие как коренные народы, айны и нивхи, и их почти утраченная культура, — сколько как символы молчания и оставленной памяти: «Когда я шёл сюда, думал: без человека маяк мёртв. Теперь знаю — не мёртв. Просто молчит». Направленный свет башен заполняет внешнее пространство так же, как внутренняя тишина. Обходя очевидную ассоциацию — идти к огню во тьме — автор не проводит параллелей с мессианством и обходится без пафосных речей о спасении и преображении.
Сохранившийся свет маяков работает на сопротивление стиранию самим временем, несмотря на аберрации памяти и фигуры умолчания. Эпизодические персонажи этой истории похожи на маяки — кто-то в сохранном состоянии ума и этики, от кого-то остался лишь свет, пробивающийся через сгущающуюся темноту забвения, у кого-то нет и света, лишь остаточные отблески чужого. Возможно, это намеренный ход автора, но больше походит на невольную синхронизацию всех компонентов герметичной системы. Современная часть написана от первого лица, но повествование полифонично, персональный маршрут автора, проживание незакрытых с юности вопросов, выяснение своего места в краю, который и родной, и как будто уже не такой знакомый, на равных сплетается с чужими дорогами, делая экспедицию коллективным путешествием, в котором каждый решает собственные задачи.
Лаконичный в структурах стиль Привезенцева, с одной стороны, подчеркивает отказ от перенасыщения смыслами, текст не навязывает многослойные интерпретации, с другой — автору не удалось избежать чуть изобильных, нарочито книжных, порой сентиментальных, метафор, компенсирующих отсутствие типичных маркеров художественной прозы.
Иному читателю покажется чрезмерным возвратное движение авторской мысли к идеализации некой сахалинской пуристской честности — даже «техника честная, без подлости». Но срабатывает правило информационного пузыря и направленного взгляда: происходящее описано в контексте перехода от точки к точке, от маяка к маяку. Поэтому роман еще и кажется подчеркнуто маскулинным: мужская компания и соответствующие разговоры, мальчишеские воспоминания и юношеские сомнения. Героини выписаны без известной небрежности, напротив, с некоторым уважением, но все же поверхностными мазками, как часть антуража, неотъемлемая, но не решающая подробность. Что касается подробностей вообще — их не так много. Рефлексия усиливается воспоминаниями и попыткой показать Сахалин глазами Пилсудского, которым после вынужденного прозябания сначала на каторге, затем на поселении, овладевает сильнейшая охота к перемене мест как компенсация за загубленную неудачной политической карьерой молодость. Но и этот взгляд, и авторский обращены назад, не в современность. Словом, как путеводитель в широком смысле книгу использовать не получится. Это путешествие остается больше метафизическим, хотя написано по мотивам реальной экспедиции и ее же отражает. Но пресловутого «авто» в этом всем определенно не меньше, чем «фикшена», иногда даже больше.
«Маяки Сахалина» презентуют изолированный остров как, тем не менее, лиминальное пространство. Сахалин здесь скорее состояние, замершее вне времени, вечный переход и определенный культурный код, который присвоит себе не всякий житель или гость, но охотно примерит на себя читатель в выгодном положении того, кто в любой момент может поставить на паузу непрерывный для героя путь, который, надо отдать автору, избежавшему лакирования действительности, должное, завершился не вполне так, как было задумано инициаторами экспедиции.
