Надя Алексеева. Белград. М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2025. 416 с.
Серб продолжал говорить о себе, то и дело поворачиваясь к ней,
всегда начиная с «Аня, знаешь…».
Надя Алексеева, Белград
Аня переезжает к мужу-релоканту в Белград — обреченно и нехотя. Впрочем, сама она предпочитает слово «эмигрант», ведь это совсем другое — ближе к философским пароходам, дальше от тыквенного латте, основательнее. Да и те бунинские времена, когда отправлялись только в эмиграцию, Ане близки — даром что копирайтер, она уже написала о них роман. Бунин там тоже есть, хотя в главных ролях все-таки Чехов и актриса Ольга Книппер, ставшая его женой, а вместо вынужденной эмиграции — солнечная, хотя и не менее вынужденная Ялта. Роман этот Аня с удовольствием даст нам почитать, а попутно мы узнаем, как ее героиня ездила в Ялту, по чеховским местам — вдохновляться. Тут бы и забыть про этот клятый серо-зимний Белград и спасаться мыслями о Чехове, но увы: незначительную часть книги Ане все-таки придется потерянно бродить по его улицам, закупаться в «Икее» и разбираться в себе и своем браке, потухшем и будто бы обреченном.
Аня, знаешь, про обреченный брак — это ведь не спойлер, все понятно с первых страниц. «Ну-у-у… — ответила ему Аня. — Я еще не готова вот так уйти. Руслан промолчал, а она сама не поняла, сказала про работу или их совместную жизнь» — куда уж понятнее. И в этом на самом деле огромная проблема текста. Литература ведь — почти всегда игра на полутонах, а здесь сразу плеснули и на брак, и на Белград безнадежно серой краской. И для верности забетонировали получившуюся безнадегу — ни у читателя, ни у тебя, Аня, не остается пространства для других чувств, твоя неприкаянность статична, ничем не переливается и вполне могла бы уместиться в пару страниц — не было смысла полкниги нагуливать ее, как аппетит, по зимнему Белграду.
Аня, знаешь, и все бы ничего, но ведь в романе, который называется «Белград», совершенно не задалось с Белградом — ни в количественном отношении, ни в качественном. Объемного опыта — ни релокации, ни эмиграции — здесь нет; как нет толком сюжета и полнокровных персонажей, которые, несмотря на разъедающую порой иронию, случились, например, у Антона Секисова в «Курорте». Здесь же все — и город, и остальные персонажи — напрочь лишены субъектности и существуют лишь для того, чтобы тебе, Аня, было неприкаяннее. Вот только этого не хватает, чтобы текст превратился в роман в благородном смысле этого слова — внутри твоей неприкаянности, Аня, слишком тесно, а снаружи — слишком разрозненно и пустовато.
Знаешь, этот текст, особенно в сербской его части, вообще чувствуется удручающе пустым. Причем он пуст не той колючей пустотой, которая могла бы, как в лучших домах Парижа, передать состояние героини на уровне мурашек, а какой-то пластиковой, суетливой, в худшем смысле слова литературной пустотой — когда на страницах толпятся полые слова. Да, Аня, разумеется — вся литература состоит из слов, но в том и фортель, чтобы заполнить их чем-то волшебным, что ни в сказке сказать, ни пером описать; чтобы из-за слов то и дело вываливалось нечто значительное, чего с понедельника по пятницу не заметишь. Но, увы, на читателя с глухим стуком просто валялся слова. В итоге прочитал ты книгу, отложил — и уже на следующий день помнишь только смутный ворох слов про Белград цвета сепия, казино и, чего греха таить, адюльтер.
Аня, знаешь, а про Ялту ведь красивые слова получились, заметно более живые. Я бы даже сказал, «со вкусом розовых лепестков напополам с кровью» — и бог с ним, что это вольный фанфик про Чехова и Книппер, ты ведь не исторический роман ваяешь. Солнце, любовь, театр — хорошо все это, приятно, и в меру расписной, чуть фарфоровый слог под старину здесь особенно уместен. О Чехове, Аня, ты вообще пишешь увлеченно и, как говорится, образно: «Густела ночь, шумел листвой городской сад, свежело вдали море» — лепота-с! Да и Ялта у тебя «суетливая, как жук в ладонях» — лайк, да и только.
Аня, знаешь, Белград в этом смысле страдает анемией, в том числе языковой, и, похоже, не всегда предумышленной. Вдобавок на его стылых улочках куда больше словесного чертополоха в духе «Большак, в отличие от московских, звучавших, когда машины разгоняются, будто резко сдернутый пластырь, лишь тихо шипел»; попробуй прочитать с первого раза и не уколоться, а заодно прислушайся к слову «большак» — не Чехов ли его обронил.
Знаешь, Аня, слишком уж очевидно, насколько тебе комфортнее там, в стародавней Ялте. И не проблема даже, что ее здесь больше, чем титульного Белграда, — нам, в конце концов, тоже там комфортнее. Проблема в том, что эти две части, чеховская и релокантская, никак друг с другом не монтируются. Нет-нет, формальных перекличек между ними, разумеется, в избытке — есть чеховский морок в виде старушек и прочих поездов, даже дама с собачкой в нескольких итерациях имеется, — но все это в конечном счете декор.
Аня, знаешь, если начистоту: причина, по которой Чехов сошелся в этом тексте с Белградом и по которой ты писала об Антоне Палыче, в первую очередь в том, что именно он спасал писательницу Надю Алексееву в хмуром и нелюбимом городе; это нам без промедления сообщают прямо в эпиграфе. К сожалению, осью романа, вокруг которого он мог бы собрался, это переживание стать не смогло: груда разнородных текстов так и не превратилась в роман. В благородном, разумеется, значении этого слова — и тут даже короткий список «Ясной Поляны» не поможет. Правда, окончательно понимаешь это лишь под занавес «Белграда», когда видишь концовку — настолько внахлест она приделана. Поменяй ее, убери, спрячь в чулан — не изменится ничего.
И это, Аня, не дело.
