Однажды Анна ушла из дома. Она не взяла с собой ни мужа, ни сына, ни даже любовника. Взяла только Хлою. От этой так просто не отвяжешься! Все потому, что они с Хлоей — один человек.
На первый взгляд кажется, что этот трюк с раздвоением личности в «Литорали» Ксении Буржской сделан для того, чтобы не подбирать лишних эвфемизмов к словам «алкогольное опьянение». Однако двойник, выходящий на свет во время запоев, не так прост, как кажется. На ум приходит целый ряд произведений, в которых в человеке умещаются двое других или даже больше. «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» или, что посвежее, «Бойцовский клуб» насквозь пропитаны насилием и жестокостью. Мужчинам дополнительные личности нужны, чтобы совершать преступления и сеять хаос, а женщине — чтобы без угрызений совести выпить в баре. А может, женщина, желающая свободы, тоже своего рода преступница?
В попытке спастись от гнетущей повседневности и бесконечного «должна» одну часть себя героиня пожертвовала на съедение страстям. Хлоя, рожденная в алкогольных делириях, должна была помочь с нарастающей невыносимостью жизни: абсолютно инертным, «ни рыба ни мясо» мужем, бунтующим сыном-подростком, завистливыми лжеподругами. Сначала жажду счастья наравне с алкоголем утолял Илья, так некстати напомнивший первую любовь. Но вскоре и любовник подвел героиню, когда захотел серьезности. Мучений для более праведной Анны только прибавилось.
В мистических элементах романа скрываются отблески романтизма. Например, образ внутренней опустошенности поэтизируется с помощью скандинавской мифологии. Героиня не покалечена, не простреленная несчастьем насквозь, она просто не из этого мира. Хульдрой, защитницей леса, которая соблазняла и убивала мужчин, назвать себя может не каждая, но Анна чувствует, что в ней сидит именно эта сущность. Эта параллель похожа на избегание проблемы. Ощущение дыры в спине (а у хульдр как раз она и есть) изводит, но вдруг это не сигнал о том, что ты делаешь что-то не так со своей жизнью, а проклятие для избранных. Ведь у простых смертных подружек такого точно не будет.
Но даже такая демоническая натура ломается из-за домашнего театра абсурда. Все настолько плохо, что на протяжении романа больше всего сострадания к Анне проявляют не сын или муж, а приехавшая свекровь. Эпиграфы в начале, будто два ключа, открывают двери в дом главной героини, где люди по-чеховски не слышат друг друга. («— Я полюбила другого человека. — Толя сидел как статуя в музее античности. — Пойду спать, — наконец сказал он. — Посуду потом помою».) А дни в квартире проходят, будто в пьесе С. Беккета, измеряясь повторением одних и тех же моментов в бесконечности. Смысла что-то менять самому нет, океан времени все сделает за тебя.
И это не единственная водная метафора в тексте. Связь героини с этой стихией неразрывна. Море кажется единственным, что дает истинную свободу, в отличие от удушающего холода и бесконечной полярной ночи, нависшей над Мурманской областью. Стиль повествования сам похож на меняющуюся воду: слова то плавно перетекают, то брызгают эмоциями. Иногда текст вязким болотом топит героев в бессилии, отчаянии и безысходности, а иногда заливает цунами из мыслей и споров. Морской штиль тоже встречается: например, детство Анны — сплошное затишье перед бурей. Волнами накатывают внутренние монологи героев. Одноголосья в этой книге нет — разыграться дают и мужу, и любовнику, и в особенности — сыну главной героини.
Видимо, склонность раздваиваться передалась ему по наследству. Наум, пусть и без инфернальных сущностей внутри, открывает в себе новую личность. Пока мощный поток ненависти ко всему еще не сформировал в нем отдельного хульдрекала, оказывается, ради любви он может сбежать из дома в Питер, выступить со стендапом и перепугать обоих родителей. Его подвиги — лишь испытание предела своих возможностей, а вот мать со своими внутренними демонами борется, чтобы выжить.
Но что же конкретно ее убивает? Бытовуха, безразличие родных или скандинавское существо? Скорее всего, она сама. В прологе Наум пересказывал своими словами сказания про хульдр: «И если кто ее разлюбил — тому хана». Но никто никогда не думал, что делать хульдре, если она сама себя разлюбила? Если она строже остальных себя накажет за жадность и другие грехи? Автор препарирует психологическое состояние женщины, семья которой гирями на шее тянет ее к эмоциональному дну, а подсознание даже не думает выплывать наружу.
В душе все запутано настолько, что кажется, будто Анна — тот самый злой двойник, надстройка над истинной личностью героини. Именно она задушена голосами, что вечно требуют быть хорошей женой, матерью, учительницей, девочкой… Они слились с ее волей и диктуют правила игры, ломают и изводят изнутри. Это раздвоение, основанное на непринятии самой себя, больше похоже на героев Аллана Эдгара По. Кажется, что Анна, подобно Вильяму Вильсону в одноименном рассказе, сама себе худший враг и ненавистник.
Хочется поблагодарить Ксению Буржскую за то, что лекарством от такой болезни стала не любовь к мужчине или регрессологи, а илистая литораль. Участок берега, который затопляется морской водой во время прилива и осушается во время отлива, своим названием похож на изящное женское имя и, видимо, хранит немало секретов. Именно там вода впитала всю боль, а потом отдала ее в океан. Именно там героине предстоит оказаться в следующий раз, когда понадобится помощь. Именно там, между берегом и океаном, перестаешь так сильно ненавидеть себя.
