В декабре в издательстве КПД в новой серии «Неороман» вышла новая книга Анны Ревякиной «Последний доктор».
«Последний доктор»… Смущающее, шокирующее, завораживающее, изумляющее действо.
Яркая поэтесса Анна Ревякина убедилась в невозможности высказать все желаемое в одних лишь стихах. Проза, конечно, более широкий, хоть и специфичный инструмент, остающийся при этом достаточно острым. Фальшион против стилета.
«Последний доктор» — литература современной, модной галереи, выставляющей классических мастеров. Симбиоз караваджиевского, белльского и экзюперишного, заключенный в титановую раму и искусно подсвеченный трековой системой светодиодов.
На холсте — странный дождливый зимний день. Белый кабинет. Обычный, кажется, запланированный разговор с доктором. Похоже… Скорее всего, с психологом. Рутина, неожиданно перетекшая в большую, затейливую, вдумчивую притчу с совершенно неожиданным исходом. В коралловое многообразие рассуждений, которое могло бы быть излишне пестрым, не размой, не затемни его океанская толща проникновенных смыслов.
Трудно сказать, о чем это неспешное повествование. Нетривиальное. Сложное… Но доброе, совсем не обозленное, великодушное и снисходительное к человеческим слабостям. Точно не о бренности бытия и уж тем более не о смерти. Это, конечно, о жизни. О всех ее проявлениях. Просто говорить о ней, о жизни, проще и понятней рядом со смертью. А лучше — после. Ведь даже о любви проще говорить после смерти. Да. После смерти любви.
Это — неожиданная смесь экстрактов психологии и физиологии, наполненная метафорической образностью. В, казалось бы, небольшой алхимической реторте литературный магистр умело смешал столь многое. Биллиардную геометрию выверенных и случайных отношений. Смертельную борьбу влюбленных внутренних сущностей. Скальпельное безжалостное рассечение философских тканей. Комплексы, страхи, зависть, надежды и восхищения. Глубокие философские сентенции, проложенные весьма уместными бытийными эпизодами и мимолетными точными, образными пояснениями. А еще — массу гениальных, совершенно неожиданных оборотов и образов. Удивительно точных и многое объясняющих.
Такое редкое сегодня богатство языка и витиеватость слога, свойственные лучшим поэтам, накрепко ухватывают и держат, подобно хирургическим зажимам.
Разговор с врачом… да… что может быть откровенней?
Тем более что каждый врач может оказаться последним.
И одно из предназначений написанного, несомненно, терапевтическое. Целительное, несомненно, и для самого автора. В значительной степени пережитое и прочувствованное, хоть и безжалостно переложенное на чужие плечи.
Это чтение совсем не второпях. Оно требует внимания и пауз для смакования. Времени для осмысления. Для вникания в образы. При этом сам язык ярок, динамичен и быстр.
Странный разговор с врачом, в котором нет почти ни слова о недуге.
Разговор обо всем с интересным, наблюдательным и начитанным собеседником, рассчитывающим на подготовленного визави, мыслящего, помнящего, равного.
Гибкими стволами дикого винограда сквозь страницы сплетаются детские потешки и философские трактаты. Жизненные опыты и эксперименты. Самокопания, рефлексии и катарсисы, как естественный результат.
Секс, красота, взросление, характеры, привязанности, слабости. Антонелло да Мессина, Карлсон, Рене Магритт и Пристли, Enola Gay, Маркес и Набоков, Арис Киндт, Айболит, Басманова, Юрий Живаго, Михаил Афанасьевич и, конечно, Танатос, сын Нюкты. Любовники здесь — как вафли на стадии выпекания; лямка бюстгальтера, болтающаяся в районе локтя, — как описание человеческих отношений; Черное море — как нос большой и доброй собаки… А еще — кружевное бельишко, прохладное белое полусладкое, запах мандаринов под Новый год, поблескивающая на рассвете диагональ гильотины.
Фокус событий и образов скользит от цейсовского безупречного, почти микроскопического приближения до галактической туманной отдаленности.
Как и предупреждает автор, кажущаяся непоследовательность повествования на самом деле является удивительной, выверенной последовательностью.
Вникая в прочитанное, ты словно погружаешься и движешься по подземной реке, у которой всего в меру. Она не быстра и не медленна. Она не излишне тепла и достаточно прохладна. Она заключена в округлые своды гладкого русла. Широкого ровно настолько, насколько это необходимо для читательского эго-благополучия. В такой реке расслабляешься, такой реке полностью доверяешь. На этом пути нет возможности, да и желания отвлекаться на окружающее. Все внимание поглощается самой водой. Ее свежими, упругими, замысловатыми лентами течений. Течений, плавный, размеренный бег которых вдруг обрывается коротким ледяным отрезвляющим водопадом с финальным водоворотом.
Сухой, формальный язык казенного бланка меняет все. Лишает смысла. Останавливает сердцебиение как героини, так и всей предыдущей расслабляющей беседы.
Выражаясь точным определением самого автора, буковки идеально заполонили огромную снежную равнину равнодушной бумаги, очень удачно сложились в слова, предложения, абзацы, главы и увлекли за собой в удивительный ладный мир, созданный в ее воображении. Мир абсолютный.
Этот мир не хочется покидать. Хоть в нем и чувствуется некое обречение, но сколько же там знакомого, понятного и близкого! Детский уют, опасения отрочества, любовные треволнения и проницательность начала взрослости.
Начала и… конца.
А по сути, задумываешься, прочитав — все мы Аркадии Анатольевичи, выслушивающие наших живых и мертвых собеседников в иной день, совсем не предназначенный для беседы.
