Ради отца семейства, сына и перегарного духа влачить и дальше беспросветную жизнь провинциальной учительницы Анна, тридцати с лишним летняя героиня четвертого романа Ксении Буржской «Литораль», не готова. Поэтому, причастившись рюмкой-другой после трудного дня, она уже в образе Хлои буквально, согласно этимологии этого имени, расцветает, становясь молодой, манящей, способной свести с ума любого незнакомца. Хотя, казалось, откуда бы такому взяться в богом забытом и к тому же закрытом заполярном городишке. Но и на старуху бывает везуха, как мог бы пошутить уже сын Анны, знай он заранее всю правду о своей матери. Впрочем, ему и без того невооруженным взглядом видимых грешков спивающейся женщины хватает на целый стендап-номер: забытый уже родителями и забитый одноклассниками подросток получает свои пятнадцать минут славы в петербургском клубном подвале. Зовут парня Наум — непривычные слуху мужские имена у Буржской, как правило, компенсируют недостаток внимания к персонажам такого рода (и пола) в целом. Однако Науму повезло: он — кривое отражение своей мамы. «Они словно зеркалили друг друга и никак не могли вырваться из этого порочного круга» — как поясняет в романе рассказчик, и над таким воплощением автор потрудился изрядно. Ведь часто для раскрытия женского образа Буржской требуется Другой, и обязательно женский антипод. Но в «Литорали» она ломает наметившуюся в предыдущих книгах схему. Во-первых, взамен подбора визави просто расщепляет саму героиню — прием, известный со времен Стивенсона, а сегодня, апроприированный адептами автофикшена, мог бы, с учетом этих вводных, смотреться в романе как явно пародийный. Но Буржская в данном случае пишет самый что ни на есть фикшен, сдабривая собственный вымысел скандинавской любовной мифологемой. Тем не менее вопрос о травестировании, в том числе и автошаржировании, остается открытым. Во-вторых, она выдвигает на авансцену обычно лишь присутствующего в пейзаже условно потерянного ребенка, и поданные контрапунктом приключения такого персонажа забирают, пожалуй, больше и внимания, и эмпатии читателя, чем по умолчанию должно быть отпущено главной героине. А что дано ей? Тело, и она не знает, что же делать с ним, таким единым при двух, а затем и трех различных сущностях. И раздираемая ими, она мечется, не находя себе места.
«Человек не на своем месте» — тема и сюжет, которые в различных вариациях исследует Буржская на протяжении всего своего творчества. Начиная с первой книги, парижского автофикшен-путеводителя, который и открывается главой «Просто не мое место». Но в «Литорали» любой, даже второстепенный персонаж не тот и не там — не только Анна и ее субличность Хлоя, но и ее сын, его одноклассник Селедка, выдуманный друг Сурен и виртуальная подруга Дженни, которая подвигла Наума на побег в Питер на конкурс стендапа, а оказалась совсем не той, кем представлялась. Даже невзрачный и никчемный муж героини не стал бы Душнилой, будь на месте супруги такая же училка, но Еся, подруга его жены. И совсем уж неуместными выглядят свекровь Анны и завуч Сусанна, в каком бы эпизоде романа они ни появились.
При этом любые поиски первопричин, запустивших эту карусель несоответствий, естественно упираются в самих персонажей. Про что, к примеру, еще в «Зверобое» Буржской сказано так: «Ехал Ольга через Ольгу, видит Ольга в Ольге Ольга». Но в «Литорали» мысль о персональной ответственности подана опосредованно, через урок по обществознанию, на котором Анна объясняет старшеклассникам, как поступать, если общественный порядок несправедлив: «Тогда вы должны попытаться изменить закон. Вы можете написать письмо в органы власти, протестовать или обратиться к адвокату». Никакой коллективной вины. Каждый сам себе конец всех злоключений и его же начало. И если вспомнить платоновское «начало» как идеальную сущность человека, а сегодня, со сменой философских парадигм и пересмотром классических оценок личности и социальных иерархий XIX–XX веков, о нем вспоминают все чаще, то «Литораль» как раз и предстает наглядной иллюстрацией идеи античного философа о трех началах души. И от того, какое из этих слагаемых — разумное, яростное и страстное — возьмет верх, зависят и судьба, и поступки, и весь смысл жизни человека. Вот еще сохраняющая ясность ума Анна преподает в школе, пылкая Хлоя отжигает в баре, а безудержная Хульдра — влюбчивая скандинавская дива с коровьим хвостом и дырой в спине, что всплывает во время сеанса у регрессолога из глубин подсознания Анны-Хлои, — того гляди, утащит всех вместе во мрак. Все по Платону, чье учение уже не выглядит гимном разуму, но рассказом о принципиальной неполноте и неутвержденности в бытии каждого как коренной черте нашего существования.
Но есть ли выход за черту? Если только отчаянный, что зашедшей в тупик героине как бы подсказывает вся мировая культура, — она стремится броситься, подобно тезке Карениной или, что точнее, Катерине Кабановой, в надвигающийся океан. Уплыть и раствориться в нем навсегда, но уже как персонаж «Запоя» (датский Druk в российском прокате смягчен до «Еще по одной») Томаса Винтерберга. Правда, северно-ледовитый антураж и обилие спиртного еще загодя смещают оптику в сторону звягинского «Левиафана». Этому способствует и сам язык «Литорали», смело использующий арсенал экранного искусства — от кадрирования абзацев и монтажной их склейки до нелинейного построения сюжета с разветвленной системой флешбэков. И в такую синефильскую среду легко вписать даже «ДМБ» Романа Качанова, фраза из которого «Пьющая мать — горе в семье» могла бы послужить аннотацией к данной книге. Но разлить этот кинококтейль можно лишь по поверхности «Литорали» — все б по усам текло, да в суть не попало. Ведь под довольно яркой, востребованной сегодня неомифологической оберткой сокрыта не самая приятная экзистенциальная начинка. Но стоить оценить изящность выделки: сущность хульдры — та же сартровская «дыра размером с Бога», которую героиня Буржской заполняет по-своему, алкоголем. Или — заглушает, если принимать в расчет и «тоску по Несбывшемуся», о которой еще ранее предупреждал Александр Грин. И к финалу перед нами кьеркегоровский, растерявший свои маски голый человек на голой, проступившей после отлива земле. Той самой литорали. Здесь Буржская подводит к мысли, что рассказанная от до и после — до приезда в город и после погружения на дно своей жизни — история героини продолжится в обратном порядке, но в новом для нее качестве: ей безо всяких субличностных костылей предстоит пройти после «всплытия» и до… Вот тут-то автор предусмотрительно поставил точку.
