Если вы знаете что-то более пустынное, чем пляжи Абхазии в октябре, дайте мне знать. Подозреваю, назовете что-то вроде Антарктиды или плато Путорана. Впрочем, ладно. Шутка на троечку, но пляжи Абхазии в октябре действительно не самое многолюдное место.
Он сидел на крупной гальке, подставив лицо все еще довольно жаркому солнцу.
Загорелый, худой, почти ходячий скелет. Загорелый, улыбчивый скелет.
Услышав скрежет гальки под моими ногами, открыл глаза.
— О, красное, — сказал, увидев бутылку вина в моей руке. — Можем объединить ресурсы.
Он достал из матерчатого, расшитого совами рюкзака бутылку красного.
Я сел рядом с ним.
Он любил улыбаться. Почти не переставал.
Море… Его волны, словно щенки или котята, плескались совсем рядом. Море остывало, вода день ото дня становилась все прозрачней. «Скоро будет как хрусталь», — подумал я.
— Я тут понял, — сказал он, откинувшись и закрыв глаза, — человек спит, пока ему интересно видеть сны.
Если честно, разговаривать совсем не хотелось. Но его «заход» был слишком интригующим.
— Неправда. Я сколько раз просыпался на самом интересном месте.
— Вы, вероятно, имеете в виду сны эротического характера?
Как хотите, но рассказывать о снах эротического характера первому встречному — это что-то из области бесстыдства.
— Эти сны, как правило, обрываются непосредственно перед тем, что принято называть коитусом, — сказал он. — Так вот, коитус в эротике — самая скучная часть истории. Эротика — это не оргазм, эротика — это эрекция. Не помню, кто сказал. Вы просыпаетесь потому, что дальше будет голая физиология и скука. Нет?
Я пожал плечами. Он услышал, как шевельнулась галька под моими руками, и принял это за согласие.
— Секс скучен. Интересно лишь то, что приводит к нему. Вы просыпаетесь именно потому, что ваш организм лучше вас знает, что дальше будут только эти нелепые возвратно-поступательные движения… Пародия на кривошипно-шатунный механизм.
Я усмехнулся. Он услышал.
— Самое смешное, что с жизнью та же история.
— То есть? — не понял я.
— То есть вы живете, пока вам интересно.
— Вы серьезно?
— Абсолютно.
— Я знал жизнелюбцев, которые очень рано ушли.
— Чушь. Делали вид, что жизнелюбивы, жовиальны, жуируют… Извините, увлекся словесным жонглированием. Но если серьезно, то уверен на сто, двести процентов, что люди спят, пока им интересно видеть сны, а живут, пока интересна жизнь.
Он пил вино так, как, наверное, вампиры пьют кровь.
— Вам сколько лет? — спросил он.
— Пятьдесят два.
— Вы хорошо сохранились.
— Спасибо.
— Мне девяносто четыре.
Цифра меня ошарашила. Да, он действительно походил на скелет, обтянутый кожей, но больше семидесяти я ему никогда бы не дал. А тут плюс четверть века…
— Думаю, вам можно доверять в таких вопросах, — согласился я.
— О да, молодой человек. Мне можно доверять во многих вопросах.
Я скинул одежду, сходил к морю, окунулся. Вернулся на берег, вытерся рубахой, снова уселся на камни. Сердце колотилось, солнце девочкой льнуло к груди.
— Я так понимаю, вам до сих пор интересно жить? — спросил я.
Скорее для того, чтобы польстить ему, сделать приятный полдень еще приятней.
— Нет. Мне не интересно жить. Мне страшно умирать.
Он сделал несколько больших глотков. Улыбка ушла с его лица. Красная капля скатилась из уголка рта на костлявый подбородок. Он почувствовал, стер ладонью.
— Мне страшно, — сказал, глядя в море, пустое до самого горизонта.
Я что-то интуитивно понял о нем, лег на спину и сквозь прикрытые веки стал смотреть на небо.
— Я очень нехороший человек. Очень. Но судьба, уж не знаю, за какие заслуги, послала мне в жены лучшую из женщин. Она любила меня. Любила так, что, когда я уезжал в командировку на неделю или более, ей становилось плохо. Она болела, если не видела меня больше трех дней. Однажды я отправился в командировку на три недели, и она едва не умерла. Попала в реанимацию. День пролежала в коме. Я бросил все, приехал, она пришла в себя, как только я взял ее за руку и заговорил с ней. Открыла глаза и попыталась поцеловать мою ладонь…
Он отвернулся.
— Поцеловать ладонь… Понимаете? Мне…
Он пошел к морю. Умылся.
— Я был отвратительным мужем. Отвратительным. Я не приносил в семью и половины зарплаты. Я считал своим долгом познакомить ее со всеми своими любовницами. Лично. Наверное, она догадывалась. Хотя… Не знаю. Мне кажется, она так любила меня, что не могла и заподозрить какую-то грязь с моей стороны. А там была такая грязь…
Щеки его словно бы еще более ввалились, глаза под дряблыми веками глубже запали. Кожа меж ребер истончилась так, что казалось, дунь ветер чуть сильнее — и порвется.
— Молодой человек, вы слышали, что, умирая, люди обретают всезнание?
Я не ответил, но ему и не нужен был ответ.
— Да, обретают всезнание. И теперь моя жена, умершая… уже довольно давно… знает обо всех моих любовницах, шлюшках, шлюшонках и просто случайных попутчицах. Понимаете, она знает обо всех. Она, любившая меня больше жизни. Как я смогу показаться ей на глаза? Как я смогу предстать перед ней? Я, покрытый помадой в несколько слоев… Весь в чужой слюне, в чужом поту, чужих слезах. Да, и в слезах. Не все романы были легкими и кончались безоблачно.
Как я смогу предстать перед ней? Нет, нет, и еще раз нет.
Мне не интересно жить. Но мне страшно умирать. Боже-боже-боже, как мне страшно умирать! Как я смогу встать перед ее всезнающим взором? Она будет знать о каждом моем взгляде, брошенном на чужую грудь или талию, о каждом прикосновении к чужому телу, каждой мысли.
Она… Она лучшее, что было в моей жизни. Я понял это через много лет после ее смерти. Через много, очень много. И теперь мне страшно. Знали бы вы, как страшно… Или, скорее, стыдно… Как стыдно мне умирать. И я живу, живу из последних сил. Однажды, конечно, все это кончится, но пусть не сегодня, не завтра… И лучше бы никогда.
Помню, я хотел спросить, означает ли его рассказ, что страх бывает сильнее любви? Потом понял, что именно любовь к покойной жене и не дает ему умереть.
В который уж раз убедился, что ничего-то я не знаю об этой жизни.
Пил вино… Лежал на границе моря и суши… Мерз и грелся, грелся и мерз.
Остаток дня мы провели в молчании.
